Чтение онлайн

Если честно, то когда милиционеры пару раз врезали моему дедуле по шее, то я даже не вздрогнула, и ничего во мне такого не шевельнулось, чтобы пожалеть его.

Поделом… Поделом тебе, старый невежа.

Нас с Алексеем через час отпустили, написали мы по заявлению на имя начальника пятнадцатого отдела милиции по охране метрополитена, и нас прогнали со двора. А Вадю оставили.

Ничего.

Пусть помучается.

Ничего себе! Вот какую месть эта сучка придумала! Ужас, ужас какой-то. В милицию только попади! Тут уж тебе достанется по полной программе.

Вобщем,

на второй час, когда этих – Лёльку и её лжесвидетеля отпустили, менты принялись навешивать на меня какие-то немыслимые дела, принуждая признаться, что я насильник и маньяк, и что это я насиловал девушек в Свиблово, Новогиреево и в Битце. И что я изнасиловал и убил школьницу Надю Кирееву в Битцевском парке, и студентку Маргариту Иванову в Коньково тоже я изнасиловал и убил… И съел… А что не съел, то расчленил и закопал.

Били гибкой резиновой дубиной, вроде шланга и заставляли рассказывать, в какой извращенной форме я их якобы насиловал. Мне стало жутко.

И я вдруг понял, что попал в настоящую беду, и что мне, может быть, отсюда уже не выбраться. Они меня назначили своей жертвой. Им нужен маньяк-насильник, которого разыскивают за настоящие реальные преступления, а так как найти реального маньяка они не в состоянии, то меня назначили вместо него. И получат ордена и медали. А я…

А я погиб…

А Вероника была в джинсах.

В голубых классических джинсах, какие мы носили в восьмидесятые годы и в белой почти мужской рубашке со свободным воротом.

У нее красивые, сохранившие почти девичью первозданность, шейка и грудь.

А Он – Сухинин, словно идиот, вырядился в этот дурацкий смокинг.

– Ты случаем не предложение девушке делать приехал? – съязвил вездесущий Митрохин., – а где сваты? Где ручные медведи с балалаечными оркестрами, цыгане где?

Обычно молчавшая в случаях дружеской пикировки Вероника, тут неожиданно пришла Сухинину на помощь.

– Чего скалищься, дурдей! – Володя правильно одет, не то что вы славяне фиговы!

В чем были у себя в офисах на Наметкина, в том и приехали, а джентльмену положено переодеваться к обеду, и если уж он едет с визитом, то непременно являться в смокинге, если даже не во фраке или в мундире, коли он на службе.

– А я в мундире и при погонах, – глумливо взвизгнул Митрохин, достав из портмоне пару визитных карточек и положив их себе на плечи, – честь имею, господа офицеры.

– Дурак, – подытожила Вероника и подхватив Сухинина под руку, увела его в глубь залы.

Она принимала их в верхней белой гостиной, которую Пузачев по совету модного и жутко дорогого архитектора, помешанного на классическом интерьере, скопировал с одного из залов Юсуповского дворца в Петербурге. Белый мрамор, фонтаны по белым стенам, перетекающие своими тихими струями из раковины в раковину, зеленые гирлянды живых вьющихся растений, и главное – большой отделанный полированным камнем и сиящей бронзой камин. Белое, зеленое и золотое. Три доминирующих цвета.

– А Вероника имеет вкус, не даром надела белую блузку, а не как обычно свои любимые черные petit robe, – отметил Сухинин.

И отмечая, еще раз не без удовольствия заметил, что ему теперь почти все равно, как одета Вероника, со вкусом или без вкуса, и ему абсолютно не до того, чтобы заглядывать в вырез в ее блузке, как это бывало ранее.

Его теперь заботило то, как теперь одета Олеся?

В кармане тоненько и робко тенькнул телефончик.

Сухинин достал аппарат, поглядел на светивший голубым холодным пламенем дисплей и шевеля губами прочитал:

"Спасибо,

я тоже думаю о Вас. И привет Вам от Рыжика" – Кто пишет? – спросила Вероника.

– Да так, – неопределенно махнул рукою Сухинин.

– А чего улыбаешься?

– А чего мне? Плакать что ли? У меня никто не умер.

– А я вот плохая жена была и плохая теперь вдова, – тяжело вздохнув, сказала Вероника, – у меня Пузачев умер, а я замуж хочу.

– И я жениться хочу, – признался Сухинин и тоже глубоко вздохнул.

Они стояли подле зимнего окна и глядели на хорошо освещенные фонарями дорожки сада внизу, как дворник узбек или таджик садовник широкой лопатою отбрасывал с аллеи свежевыпавший подмосковный снежок.

– На ком? – спросила Вероника.

И тут…

И тут в жизни Сухинина свершилось эпохальное событие.

Он рассказал Веронике про свою другую любовь.

– А где Вероника? А где Сухинин? – в самый разгар фуршета, кто-то вспомнил о затерявшихся хозяйке и главном виновнике вечеринки.

– Не надо, не ишите, пусть пошушукаются, – заговоршицки подмигивая Бакланову, сказал Митрохин, – женихабтся они, не будем мешать.

Но ВРИО оказался не прав.

Хоть и был ВРИО генерального директора крупнейшего в России и её окрестностях предприятия.

Сухинин совсем не женихался в этот момент с Вероникой. А скорее даже – наоборот, окончательно декларировал конец ее над собой власти.

– Я ее полюбил как-то сразу.

Вот увидал в первый раз, как она наклонилась и так естественно, и так по-женски, и так грациозно, как не умеют все эти…

И потом эта белая полоска у нее вот здесь, – Сухинин показал рукою себе на шею и грудь – На себе не показывай, – машинально и каким то неожиданно прорезавшимся у нее басом, сказала Вероника – Вот тут у нее белое, не загорелое, как у всех этих, что из соляриев не вылезают, и поэтому такой женственной она мне представилась, такой что-ли нежно-беззащитной, что я впервые за сорок лет ощутил себя мужиком, морально способным ее защитить.

– И мне ужасно захотелось плотской любви, я буквально завожделел, когда увидал у нее здесь и вот здесь эти белые незагорелые места от купальника,- Сухинин стоял у окна и глаза его были полузакрыты. Он не смотрел на двор, он смотрел в то недавнее свое прошлое, где была девушка Олеся и где в лучах таинственного невидимого света, исходящего от этой девушки, он вдруг избавился от плена Вероникиных чар, – сперва мне захотелось плотской любви, это было так неожиданно, и я даже едва не упал в обморок, – преодолевая подкативший к горлу комок, сказал Сухинин, – и это было такое естественное чувство, как желание напиться воды, когда долго полз по пустынным скалам и пескам, и вдруг увидал чистый источник с водопадом. Но странно, ведь я и прежде жил, и прежде страдал от жажды. Но я не хотел пить, вот в чем была моя беда. Значит я был болен, как бывают больны те люди, которые никогда не спят и многие годы живут без сна. Так и я был болен, что многие годы своей молодости и своей зрелой жизни я не хотел пить. То есть, я не желал плотской любви. А тут. А тут как будто пелена, как будто толстый заскорузлый струп отвалился от души и я вдруг выздоровел. И уже через мгновение после того, как я осознал, что желаю плотской любви с этой женщиной, я встретило ее взгляд. И тогда я понял, что еще и хочу ее душу. Не только ее тело, не только ее грудь, не только полоску незагорелой кожи, но и ее блеск в ее глазах, ее смех, ее улыбку, ее душу…