Чтение онлайн

Вскоре после заключения позорного мира Гарибальди, по настоянию короля, сложил с себя звание командира корпуса «альпийских стрелков» и должен был стать во главе объединенных войск Флоренции, Модены и Болоньи. Но неожиданно его подчинили генералу Фанти.

«Жалкие хитрецы! — презрительно замечает по этому поводу Гарибальди. — Разве в моем характере ставить условия, когда дело касается такого важного вопроса? Я принял командование над одной тосканской дивизией».

Генерал Фанти вначале горячо приветствовал идею Гарибальди двинуться на Папскую область» где папа Пий IX провел жестокие репрессии против населения. Но Фанти, под давлением клики короля Виктора Эммануила, изменил свое решение.

Он вызвал Гарибальди в Модену и в присутствии Лафарины и королевского адъютанта Солароли стал убеждать народного вождя отказаться

от своего намерения. Этот разговор тянулся до позднего вечера. Наконец Фанти добился от Гарибальди согласия. Каковы же были изумление и ужас Фанти, когда через полтора часа он получил от Гарибальди следующую телеграмму: «В Мархии вспыхнула революция. Считаю своим долгом выступить на помощь революционерам».

Дело объяснялось просто. Гарибальди получил известие, что вся Мархия объята огнем восстания, и там с нетерпением ждут, чтобы он сдержал свое слово, то есть помог восставшим. Гарибальди немедленно выехал в Римини и той же ночью (12 ноября) стал во главе авангарда, который должен был перейти границу. Генерал Фанти тотчас же послал категорический приказ всем пограничным воинским частям — не повиноваться распоряжениям Гарибальди.

Гневу Гарибальди не было предела. Он помчался в Болонью. Рассвирепевший и грозный, он явился к Фанти и обрушился на него, требуя немедленного предоставления ему диктаторских полномочий. Генерал смущенно ссылался на… отсутствие инструкций из Турина. Граф Кавур прислал письмо, в котором указывал, что «единственное средство ликвидировать начавшуюся распрю — это предложить Гарибальди отказаться от командования». 14 ноября Гарибальди вызвали в Турин для переговоров с Виктором Эммануилом.

С возмущением рассказывает Гарибальди в своих «Мемуарах» о том, как все итальянские правительства, которым он предлагал свое сотрудничество во имя объединения и освобождения Италии, сперва использовали его, а затем старались от него отделаться. «А ведь я приехал из Америки, — пишет он, — чтобы служить своей родине, хотя бы в качестве простого солдата… В Риме (в 1849 году) министр Кампелло держал меня вдали от города… приказал ограничиться отрядом в 500 человек. В Пьемонте, в начале 1859 года, меня использовали, как знамя, выставленное для приманки добровольцев… Мне приказали не появляться публично, чтобы (как говорили) «не повредить пьемонтской дипломатии». Когда же я, наконец, прибыл на поле сражения, где мог бы кое-что совершить, мне не дали добровольцев, явившихся на мой призыв. Во Флоренции я без труда понял, что имею дело с теми же людьми. Сперва они пытались заманить меня верховным командованием, а затем завели со мной разговор о передаче командования Фанти. Я ничего не мог сделать в стране, в которой можно было сделать так много!»

На второй день после беседы с королем, заявившим, что он против нападения на Папскую область, Гарибальди опубликовал манифест «К итальянцам»: «В своем желании достигнуть единственной цели, к которой стремится всякий честный итальянец, я считал, что мое положение в армии Центральной Италии требует свободы действий. Но всевозможные козни и лисьи хитрости лишили меня этой свободы, и поэтому я решил удалиться от военной службы». Далее Гарибальди призывает всех итальянцев «готовить деньги и оружие, чтобы дать достойный отпор каждому, кто захочет вернуть нас к старым бедствиям».

23 ноября он обратился к народу с новым воззванием. Он звал всех итальянцев жертвовать деньги в фонд «Миллиона ружей» (подписка эта была затеяна им еще в октябре). Став во главе общества «Вооруженная нация» («La Nazione Armato»), Гарибальди, однако, вынужден был, по настоянию короля, ликвидировать это общество, отличавшееся радикальными, левыми взглядами. С горькой иронией Гарибальди указывал в своем третьем воззвании: «Слова «вооруженная нация» ужаснули всех продажных людей и угнетателей как в самой Италии, так и за ее пределами. Толпа современных иезуитов испугалась и провозгласила анафему».

Нерешительность, проявленная Гарибальди в этот период, его уступки монархическому правительству, ведшему издевательскую политику в отношении заслуженного народного генерала, вызывали суровую критику у Маркса и Энгельса. Энгельс писал Марксу 4 ноября 1859 года: «Гарибальди играет, повидимому, несколько двусмысленную роль. Это не к лицу такому генералу. Он был вынужден протянуть чорту мизинец, а теперь уже, кажется, чорт схватил у него всю руку. Для Виктора-Эммануила,

разумеется, было как нельзя более разумным сначала эксплоатировать Г[арибальди], а потом погубить его. Altro esempio [еще один пример] того, как далеко можно зайти в революциях с «одним практицизмом». Его все же жаль. С другой стороны, превосходно, что разоблачается ложь, будто Пьемонт является представителем итальянского единства» [43] .

Под влиянием тяжелых разочарований Гарибальди стал мечтать об уходе от политики, о личной жизни. С обычной для него решительностью он отправился на виллу Фино (близ Комо), принадлежавшую маркизе Джузеппине Раймонди. Романтическая встреча в горах с этой смелой девушкой, прискакавшей издалека, чтобы пригласить его в Комо для спасения города, крепко запечатлелась в его памяти. Он не забывал ее ни во время походов, ни в боевых стычках. Гарибальди не учел ни своих лет, ни того, что итальянская аристократка и скромная креолка Анита были совершенно различными людьми. Он был влюблен в Джузеппину, и этого было достаточно! Ни с какими доводами рассудка он не желал считаться.

Во второй половине декабря Гарибальди без всяких обиняков и дипломатических уверток заявил Джузеппине, что любит ее и просит ее руки. Отец, плененный мировой славой национального героя, дал согласие. Джузеппина колебалась. Она любила другого. Ей следовало бы чистосердечно признаться в этом, но… она предпочла это скрыть и приняла предложение.

24 января 1860 года в домашней капелле Фино была торжественно отпразднована свадьба Гарибальди и молодой светской красавицы Раймонди.

Странная судьба постигла этот брак. В день свадьбы Гарибальди получил анонимное письмо, в шаблонной форме извещавшее, что у него «есть счастливый соперник». Внешне спокойный Гарибальди обратился к новобрачной с вопросом — правда ли это? «Светская красавица» потупила голову и, не краснея, хладнокровно призналась, что обманула его… Гарибальди не сказал ни слова. Он вскочил на коня и в тот же вечер ускакал прочь с виллы Фино с глубокой раной в сердце.

С этого дня он больше никогда не виделся со своей «женой», хотя, по суровым правилам католического брака, был скован с ней целых двадцать лет! [44] Он уехал на Капреру.

Так печально закончился для Гарибальди 1859 год.

Тысяча восемьсот шестидесятый год явился переломным этапом в жизни и деятельности Гарибальди.

До сих пор в своем горячем нетерпении добиться как можно скорее объединения Италии Гарибальди не останавливался перед соглашениями с пьемонтским королем Виктором Эммануилом. Но, к великому своему возмущению, он все больше убеждался, что Виктор Эммануил явно пресмыкается перед Бонапартом, что национально-освободительное движение используется этими монархами только в династических целях, но что никто из них нисколько не дорожит интересами своего народа. В «Мемуарах» Гарибальди следующим образом старается оправдать свое поведение в 1859 году: «Я сам, не задумываясь, бросился бы опять в водоворот революции, что, по всей вероятности, привело бы меня к успеху. Но ведь это все же была революция, к которой я должен был бы дать сигнал. Я должен был бы развязать все узы повиновения солдат и населения. Короче, меня удерживала боязнь повредить священному делу моей родины».

Гарибальди казалось, что неосторожным шагом он может разрушить то немногое, что было уже создано для объединения Италии. Ведь часть Италии объединилась уже под главенством Виктора Эммануила, и в ней было уже уничтожено австрийское иго.

После долгих колебаний Гарибальди пришел, однако, к убеждению, что придется действовать помимо короля и даже против его воли. «С королями или без них, а если понадобится, то и против всех королей мира!»

К такому выводу постепенно пришел Гарибальди.