Гарь
Шрифт:
Он посмотрел на огненные всполохи за окном. Прислушался к звукам битвы и смерти.
А потом вышел в коридор.
Гран
Воздух дрожал от напряжения, руки дрожали от предвкушения погони. Пахло озоном и кровью; тёмные облака наливались багрово-сизым цветом; призрачные скакуны в нетерпении били копытами, высекая серебряные искры; собаки опрокидывали головы назад и издавали вой настолько тоскливый и жуткий, что всякий, кто его слышал и имел хоть каплю мозгов, понимал: надо запереть двери и скорее сжать в руке железо. Охотники Жатвы
И скакуны, и псы не принадлежали ни одному из миров, и как только закончится ночь — они исчезнут, растворятся в лучах рассвета. Но это будет потом.
Все молчали. Тишину нарушал лишь оглушительный вой ветра.
Гран, слегка прищурившись, смотрел вдаль, туда, где небо и море сливались в единое, и где только в эту, особенную ночь, виднелись огни Калахута.
Король оглянулся на свою свиту: красивые серьезные лица, предвкушающее самое главное своё развлечение — Жатву Декады.
Сколько Света они заберут, сколько жизней унесут, сколько пленных уведут?
Неважно, счёт таким вещам всё равно ведут только люди. Шепчут у камина: “баши унесли жизни тысячи человек” и мусолят эту тему до бесконечности, будто это так интересно, будто это так захватывающе!
Гран похлопал по шее своего скакуна цвета дождя. Призрак нетерпеливо фыркнул.
Голова короля слегка закружилась, он почувствовал давление крови в переносице и то, как давит корона, сплетённая из ветвей. Волшебная ночь настойчиво давила на плечи, подталкивала в спину и шептала “ну чего же ты медлишь?”.
А если сам мир подгоняет, значит, ждать нельзя.
Гран взмахнул поводьями, и зверь, встав на дыбы, ринулся прямо навстречу пустоте.
Приди он в другой день — он бы камнем упал вниз, но этой ночью, ночью слияния миров, он побежал по воздуху, как по земле, набирая скорость, и свита послушно тянулась за ним.
Ветер ударил по щекам короля, азарт и восхищение (сколько лет, а привыкнуть к Жатве невозможно) сдавили горло и грудь. Он улыбнулся огням, вытащил меч…
Эту бурю люди запомнят надолго.
Анна и Анжей
Она совсем потеряла счет времени пока стояла в лавке ростовщика и разглядывала заморские побрякушки. Особенно приглянулась маленькая музыкальная шкатулка, мурлычащая медленный вальс, с изображением оленя на крышке. Она долго любовалась на шестерёнки, подумала, не стащить ли, потом решила, что нет. И так ночь неспокойная была, да и продавец заметно нервничал и поглядывал на неё искоса… Чёрная Овечка демонстративно поставила шкатулку обратно на стол.
Пахло гуталином и маслом. От камина шло затухающее тепло.
— Иди-ка ты домой, девочка, — не выдержал продавец.
— Я иду, — отозвалась она, не двинувшись с места.
— Я серьезно. А то потом тебя не досчитаются.
Тон его был беспокойным, а глаза влажно блестели в свете лампы. Овечка вздохнула.
Предыдущую Жатву Декады она не застала по простой и веской причине: она тогда ещё не родилась.
Честно говоря (а Овечка была очень честной, хоть и подворовывала иногда), мешкала она специально. Конечно, она не рассчитывала погибнуть во время этой напасти и поэтому всё же планировала укрыться в доме, но факт её опоздания дарил надежду хоть одним глазком увидеть Жатву. Она всегда представляла себе разноцветные вихри, вой псов, крики войнов — грациозных скакунов в небе, совсем не похожих на привычных оленей, и ужасных чудовищ — башей, воющих в такт буре.
Она не очень боялась чудовищ. У неё был железный нож — оберег, защита и просто полезная вещь.
— Овечка, — сказал ей как-то Януш, — даже если тебя не утащит к себе королевская свита, то тебя просто-напросто может придавить деревом. Опомнись, малышка — Жатва — это же не просто развлечение Острова Цветов, это ещё и страшная буря.
Поскольку стихия пугала Овечку больше, чем баши (ураган ножом не пырнёшь), то она всё же начала собираться.
Пригладила чёрные кудрявые волосы, пониже натянула шапку и, взмахнув на прощание рукой, вышла за дверь. Колокольчик звякнул, провожая её в путь.
Она оказалась на пустых улицах. Небо уже потемнело, оставив узкую апельсиновую полосу на горизонте. Лишь фонарщик карабкался по лестнице, зажигая последнюю лампу.
— Шла бы ты домой, девочка! — крикнул он с высоты.
— Да иду я, иду!
— Точно? Потому что в той стороне домов-то нет.
— Меня дядя встретит, я на ферме живу!
Фонарщик нахмурился, чуя её вранье (она бы хотела признаться, что никто её не встретит, но это могло помешать, так что честности пришлось посторониться), и Овечка быстро пошла в сторону леса, избегая дальнейших расспросов.
Ветер немилосердно кусал за щеки, снега было ещё немного, и он оживлял мрачный пейзаж, но вместе с тем ещё и бил по глазам. Ветки над головой скрипели и выли, цепляясь своими тонкими скрюченными пальцами друг за друга, а стволы деревьев скрипели так, словно вот-вот готовы были сломаться.
Хоть снег и делал всё светлей, Овечка пожалела об отсутствии фонаря. В каждой новой песне бури слышался вой волков. А может, это те самые псы Жатвы?
Посёлок уже скрылся за деревьями, лишь тусклые отблески окон сочувственно смотрели вслед девочке и будто отговаривали её идти одной в лес.
Овечка хмуро посмотрела на них. Мысль: “а не переждать ли в магазине?” мелькнула у неё в голове, но тут же вылетела. Дома её ждали дядя, тётя и любимый братец Анжей, нельзя было их подводить.
Она ускорила шаг, то и дело задирая голову к белёсому небу, ожидая увидеть что-нибудь необыкновенное.
Анжей сидел у окна, щурился в непроглядную тьму. Иногда опускал глаза в книгу и не видел ничего: строчки расплывались, буквы прыгали. Мальчик моргнул и снова уставился за стекло.
Грыз щеку изнутри: имелась у него такая привычка, вредная до жутки, н в момент переживаний необходимая.