Галя
Шрифт:
Наконец на пятнадцатый день температура сразу упала до тридцати семи с половиной.
— Слава Богу, кризис! — облегченно вздохнули все.
Теперь девочка в полном сознании тихо лежала в своей кроватке, не металась и не рвалась, но по-прежнему отказывалась от всякой пищи, даже от молока.
Непродолжительна была радость от кажущегося перелома болезни и ожидаемого за ним начала выздоровления. Как прежде ртуть термометра казалась прикипевшей к сорока, так теперь она точно застыла на тридцати семи с половиной, не повышаясь и не понижаясь ни на одну десятую.
Прошло еще двенадцать томительных дней. Доктор Покровский
Между тем мелкая, как будто незначительная лихорадка вконец истощала больную — и сама по себе, и в силу сопровождавшего ее отвращения ребенка ко всякой еде.
Наконец температура сделала еще скачок и упала до тридцати шести.
— Ну, слава Богу, с жаром дело покончено. Теперь, как неизбежная реакция, чрезмерное понижение температуры и слабость. Зато появится аппетит и силы быстро начнут восстанавливаться, — видимо, успокоенный сам, бодро говорил Покровский.
Но и в третий раз его радужные посулы не оправдались. Правда, лихорадка миновала, жар безвозвратно исчез, но аппетита не было. Больно было смотреть, какой невыносимой пыткой становилась для ребенка всякая ложечка супа, которую его заставляли проглатывать, какие жалобные слезы лились по прозрачным щечкам девочки, когда ей подносили тарелку, какие тщетные, добросовестные усилия делало это исстрадавшееся существо, чтобы исполнить горячую, настойчивую просьбу своей милой тети Гали.
— Асюта, если ты меня любишь, если любишь папу, скушай, деточка, а то я буду плакать, так плакать…
И непритворные слезы отчаяния действительно дрожали в срывающемся голосе никогда не плачущей девушки, теперь охваченной ужасом за участь этого час от часу тающего ребенка, за его слабеющее сердечко, за грозно понижающуюся температуру. Жалость и боль надрывали ее душу при виде дрожи отвращения перед едой, которого даже во имя любви не могло, физически не в силах было преодолеть это бедное угасающее создание. Приходилось прибегать к искусственному питанию, но и оно не приводило ни к какому положительному результату.
Неотлучно, бессменно проводили Таларов и Галя все время у постели ребенка. За эти долгие недели девушка почти не спала. Сперва, когда высокая температура ежечасно грозила унести это крошечное существо, девушка ни на один шаг не отступала от постельки, точно боясь, что смерть, подкараулив ее кратковременное отсутствие, воспользуется им для своей коварной, безжалостной цели.
Как ни странно, но нервно настроенному Таларову и самому суеверно казалось, что, уйди Галя, вместе с ней отлетит добрый гений-хранитель его малышки, а сам он, один, бессилен отвратить от дочери злые силы. Когда же настал кажущийся период улучшения и девочка пришла в себя, то она сама уже требовала неотступного присутствия тети Гали и папы и дремала спокойно, лишь держа их руки в своей худенькой прозрачной ладошке.
— Галя, я прошу тебя, пойди и отдохни немного: Ася спит, наконец, я же здесь, — обращался Михаил Николаевич к девушке, вглядываясь в похудевшее и побледневшее ее лицо.
— Да я, дядя Миша, совершенно не устала, — возражала она.
— Галя, я прошу, я умоляю тебя. Ведь и ты сляжешь, твои силы не выдержат. Пожалей меня! Я ежесекундно дрожу за Асю, а в последние дни у меня сердце разрывается на части,
Тогда Галя безропотно поднималась и среди глубокой ночной тишины со свечой в руках направлялась в свою комнату. Там, вытянувшись на постели, она добросовестно силилась заснуть. Приятно было раскинуться на мягком тюфяке. Девушке казалось, что она падает в какую-то темную бездну, и все мысли, тревоги и страхи таяли, уплывали куда-то. Но не проходило и получаса, как в слегка освеженный мозг роем налетали опасения и надежды — все, что составляло смысл ее жизни в последнее тяжелое время. Девушка вскакивала, испуганная, что за время ее бесконечно долгого, как ей казалось, отсутствия случилось что-то ужасное, непоправимое. С холодеющим сердцем, с дрожащими коленями, чуть не бегом она бежала и замирала на пороге комнаты больной, боясь, переступив его, потерять последнюю надежду…
Тусклый серый свет лениво вплывает в оконные рамы и расползается по углам, бросая тоскливый отблеск на окружающие предметы.
Тихо в комнате больной. У самой кроватки ее сидит Таларов, держа в своей руке исхудалую ручонку дочери.
Галя стоит у окна, опершись о косяк, и смотрит на пасмурный, унылый день.
Плачет высокое, печальное небо, льются обильно накопившиеся его слезы. Они падают на серую землю, которая, полная жалости, спешит осушить, впитать их в сочувственно скорбящую грудь и хоть тем облегчить горе своего высокого ласкового друга, теперь омраченного неведомой кручиной.
Сдержанными тяжелыми слезами плачет старая липа. Она привыкла таить свое горе про себя, в родной сени; разве что, не осилив глубокой тоски, вздохнет, и, сорвавшись, упадут тогда две-три непрошенные предательские слезинки.
Хмурится темный дуб-великан, мрачно чело его. Но ни одна слеза не выкатится из-под густо нависших бровей, ни одна не прорвется сквозь прочный щит. Лишь глухой стон зазвучит порой и, подавленный, замрет: никому не выдаст он, какая горькая дума таится под густой шапкой молодецких кудрей.
Не тая тоски, откровенно плачет старая белая береза. Ветер разметал ее зеленые косы, и они раскачиваются, и бегут с них, нагоняя друг друга и падая на зеленую мураву, прозрачные, чистые слезы.
Плачут-заливаются прибрежные остролистые ивы, струей роняя обильно катящиеся слезы в молчаливое и таинственное лоно задумчивого темного пруда. Плачет обездоленная засохшая слива, ее жалобные одинокие слезы льются по обнаженному худому остову.
Безутешно рыдает вечно дрожащая осина и думается ей, что обильными потоками слез она сможет смыть издревле запечатленное несмываемое свое клеймо.
Жалобно плачут и гнутся беззащитные веточки розовых кустов. Всхлипывая, они градом рассыпают вокруг свои брызги-слезинки, и сколько их, еще невыплаканных, дрожит на нежных зеленых листьях, в розовых ароматных чашечках цветов.
Опечаленные, смотрят, пригорюнившись, большие анютины глазки: они растерялись при виде плачущих лип, березок и жизнерадостных. ярких роз; озираются вокруг, и крупные алмазные слезинки застыли в их широко открытых очах. Они ждут радостной улыбки солнца, чтобы, весело засмеявшись, ответно блеснуть ему своими бриллиантовыми каплями и его ласковым горячим поцелуем осушить недавние следы своей печали. Но напрасно ждут они: плотно занавесилось солнце серой пеленой, оно прячет свои золотые стрелы;