Галя
Шрифт:
Она бессознательно прижимала к груди грязно-белый листок бумаги.
— Хорошо, что я вскрыла! Если даже бранить будут, пускай, теперь все пустяки! Я ни слушать, ни к сердцу принимать не стану. Дядечка, миленький! — снова, чуть не прыгая, громко, на всю комнату произнесла девушка.
Через секунду она принялась рассуждать вслух:
— Да, приедет, все это прекрасно, но когда?… Не пишет… Ничего не сказано… Значит, выехал, уже в дороге, и сегодня ночным… — От радости она не договорила своей мысли. — В таком случае надо сию же минуту приготовить ему комнату,
Нечего потягиваться, поднимайся! Дядя Миша едет, понимаешь? Дядя Миша! Ах ты дурень, ровно ничего не смыслишь. Не притворяйся, пожалуйста, и головой из стороны в сторону не верти; хоть вообще-то ты у меня, кажется, все решительно понимаешь, но на сей раз ни-ни, ничегошеньки не соображаешь. Ну, бегом!
И девушка в сопровождении своего верного адъютанта, перепрыгивая через две-три ступеньки, не боясь нарушить ничьего покоя в пустом доме, с шумом и грохотом понеслась вниз по лестнице.
Через какой-нибудь час «кожаная» комната, бывший кабинет покойного Таларова, хозяина дома и старшего брата ожидаемого ныне гостя, оказалась неузнаваемой. Каждая вещь переставлялась по нескольку раз, пока не попадала на то именно место, на котором, как помнилось девушке, она стояла в те далекие блаженные времена, когда «дядя Миша» был не гостем, а постоянным, непременным членом этого дома.
— Теперь живенько притащить из столовой качалку и поставить вот сюда, в этот угол. В ней дядя Миша всегда читает, а после обеда и ужина курит. Пожалуй, Марья Петровна наворчит, сердиться будет?… — берет девушку минутное раздумье. — Ну и пусть ворчит: раз дяде Мише нужно, значит, нужно.
Через минуту она уже поставила качалку.
— Так, сюда ее! Как уютно стало! Что бы еще?… Ах ты Господи, вот безголовая! Ведь так забыть! Ну, совсем из памяти вон: а часы-то с кукушкой, его любимые! Нету в стенке гвоздя? И не надо, сейчас вобью!
Ожесточенный стук молотка тотчас же огласил весь дом. Крюк упорно не желал влезать, куда ему полагалось, но наконец убедившись, вероятно, что с этой маленькой, но настойчивой ручкой долго не поспоришь, счел за лучшее покориться. Со всеми предосторожностями часы были сняты с занимаемого ими прежде в маленькой гостиной места и водворены на новоселье. Еще через минуту в комнате раздалось несчетное число кукований.
— А я таки в целости довезла свой огонек, хоть ветер предательски этак и дул, но я свою свечку уберегла! Мамина та сразу — хлоп! — и потухла, Леля свою благоразумно в церкви еще потушила, а моя — вот она! Теперь лампадки зажигать. Ба-а! Это что за столпотворение?
Все это, оглянувшись, проговорила вбежавшая в комнату среднего роста толстенькая блондиночка. В шляпе, с зажженной восковой свечкой в руке, она, как была, остановилась у дверей «кожаной» комнаты, вопросительным жестом указывая на целую компанию кресел, столиков и стульев, изгнанных оттуда за ненадобностью и теперь беспорядочно загромождавших вход в нее.
— Что это, Галя? Что за возня, что за разгром такой? —
Галя вздрогнула от неожиданности: за стуком молотка и кукованьем кукушки она не расслышала ни шума подъехавшего экипажа, ни шагов вошедших.
— Три, четыре, пять шесть… — на минуту повернув голову в сторону прибывших, снова продолжала считать девушка.
— Галя, с тобой говорят! — еще раздражительнее повторила дама: — Растолкуй же, что все это значит?
— Сейчас, сейчас, — замахала рукой, стоящая на стуле, тоненькая фигурка: — Семь, восемь, девять… и еще сорок семь минут. Готово!
Галя подтянула гири и спрыгнула на пол.
— Да объяснишь ты мне все толком наконец или нет! — волновалась дама.
— Дядя Миша… то есть Михаил Николаевич, приезжает, так я поторопилась поскорее все приготовить.
— Дядя Миша?… Вот прелесть! — радостно хлопнула в ладоши толстушка.
— Да не кричи ты, ради Бога, над ухом и не шуми так, Надя! Перебиваешь, и я ничего не могу сообразить. Мишель? Михаил Николаевич приезжает? С чего это ты выдумала?
— Телеграмма пришла. Я, уж извините, Марья Петровна, вскрыла: прошлый раз вы были недовольны, что я своевременно не распорядилась к приезду Лели, так я распечатала теперь, чтобы в случае чего…
Но дама больше не слушала Галиных объяснений; ее лицо покраснело от волнения.
— Покорно благодарю! Только его и не хватало! По обыкновению, кстати. Перед самыми, видите ли, праздниками! — негодующе обратилась она к старшей дочери, худощавой девушке.
— Да уж, нечего сказать, хороший подарок к празднику, — недовольно буркнула та. — Господи, как мне не везет! Только, казалось, все так чудно складывалось, и вдруг нате: милейший дядюшка все праздники испортил! — сердито, чуть не плача, вторила матери Леля.
— Что ж это, он сегодня, что ли, приезжает? Значит, ночным. Там как сказано? Покажи телеграмму, — обратилась Марья Петровна к Гале.
— Тут ничего определенного не написано, — пояснила та.
— Еще лучше! Прелестно! — прочитав депешу, иронически продолжала хозяйка дома. — Узнаю его: бестолков и безалаберен по-прежнему. «Еду»! Хорошо сказано! Ждите, мол, великого счастья, — все больше раздражалась она. — Но все-таки я не понимаю, из-за чего ты весь дом вверх дном перевернула?
Ища выхода кипящей в ней злобе к отсутствующему, Марья Петровна постаралась сорвать ее на Гале:
— Ну, едет себе, и прекрасно: кровать внести, и делу конец, а содом-то весь из-за чего? И молотки, и топоры, и стуки, и невесть что. К чему этот диван сюда перетащили? А качалка? Всегда стояла в столовой, там, значит, и стоять должна. Как ты смеешь сама без спроса распоряжаться?
— Но Михаил Николаевич так любит эту качалку, всегда читает в ней после обеда…
— Мало ли кто что любит. А я вот люблю и требую, чтобы она стояла на месте.