Чтение онлайн

Зеленый росток тянулся двумя узкими листьями. Ему было лихо, потому что вырос он совсем уж неудачно, на кирпичном красном крошеве.

Всю ночь я лазил через какие-то заборы, от кого-то бегал, прятался, но все-таки принес зеленому ростку воду в консервной банке. Полил. И кирпичи зашевелились, разлетелись, и пошел он, пошел расти зеленый стебель. С подсолнух вымахал, и все выше, выше, к облакам, и там, вверху, в синеве, пыхнул, словно солнце взошло, — расцвел. Я снизу уже не мог рассмотреть этот цветок, но знал,

что он как солнце. А может быть, и само солнце.

— Ваня, ты же сам просил разбудить тебя!

— Солнце, — сказал я и сел.

— Солнце взошло.

Я улыбнулся маме.

— Сколько времени?

— Пять.

— Я побежал. Меня обещали нынче на фабрику сводить. На БПФ.

— Яблоко возьми.

— А можно два?

— Возьми два.

Мы идем с Дусей по сонной Мурановской. Улицы, может быть, и не спят, но дремлют, это точно. Грызем яблоки.

— Я сегодня собаку во сне видела, — говорит Дуся. — Белая, лохматая. Все ластилась ко мне.

— Собаку видеть — к другу, — сказал я.

Дуся посмотрела на меня серьезно, но весело.

— К другу, говоришь?.. А ты какой сон видел?

— Цветок. Он все рос, рос, а потом зацвел.

— А это к чему?

— Не знаю.

Дуся вздохнула:

— Чужие сны проще разгадывать.

Мы вышли к мосту. Работницы шли уже толпой. Дусю стали окликать. А на меня поглядывали.

— С кем это ты? — спросила Дусю женщина в зеленой косынке. — Для жениха молод, а на брата не похож.

— Друг, — сказала Дуся запросто. — Фабрикой интересуется.

— Пускай посмотрит. Понравится, в поммастера возьмем. А подучится, так и в мастера.

Я знал, что лицо у меня теперь горит, как русская печка, да все равно деваться было некуда.

А тут еще Чекалдыкин. Он догнал нас и поздоровался с Дусей, приподняв кепку, а мне так даже руку подал.

Надо было его поприветствовать, но я не знал имени и сказал, как мой отец говорит:

— Доброе здоровье, товарищ Чекалдыкин.

Дуся так и засмеялась, даже порозовела от смеха, и Чекалдыкин засмеялся, подмигнул Дусе и помахал нам рукой.

— Мне через линию! Хорошо поработать!

Когда он скрылся за домами, я посмотрел на Дусю с обидой: надо мной ведь смеялись.

— Какой же он Чекалдыкин? — сказала Дуся. — Он Чегодаев, это его за любовь к водочке так прозвали.

— Я не знал! — Снова стыд поджаривал мои щеки.

— Он не обидится, — успокоила меня Дуся. — Было бы таких людей побольше, совсем бы по-другому жилось.

— А неужели договориться нельзя? — Дусина мысль пришлась мне впору. — Собраться всем и договориться?

— Мы и так собрались, — сказала Дуся. — Думаешь, я об этом не думала, о чем ты говоришь? Думала. Даже плакала. Когда война была, все жили честнее. А теперь хитрят. Многие хитрят.

— А что же делать?

— Я

для себя это решила. Работаю на совесть и живу на совесть. И другим желаю того же.

«Она хорошая», — сказал я себе, и тут мы подошли к фабрике.

Веретена крутились, Дуся ходила между машин, ловко ловила и связывала оборвавшиеся нити пряжи. Я до сих пор ботинки толком завязывать не научился, один бантик освоил, а у Дуси руки как у пианиста — летают.

Я засмотрелся на ее руки, а потом стал смотреть на другой ряд машин. Здесь работала старая, усохшая, как сухарик, женщина. Она двигалась неторопливо, руки у нее были в тяжелых венах, но и она вязала узелки движениями неуловимыми. Дуся улыбнулась мне. Подошла.

— Ну, теперь видел, как мы работаем? — перекрывая шум машин, крикнула она мне.

Я кивнул головой.

— Пошли, провожу!

— А машины?

— Ничего, они умные.

Дуся вывела меня на железную лестницу.

— Спустишься на первый этаж и на выход. Не бойся, тебя не задержат.

Она улыбнулась, помахала рукой и ушла. Я не успел ей даже спасибо сказать.

В вестибюле увидал над входом «Молнию». Красными буквами было написано: «Приветствуем Евдокию Феклушину! Она работает за четверых!»

«Евдокия — это же Дуся!» — догадался я.

В проходной меня не остановили.

Я шел нога за ногу, разглядывая корпуса фабрик. Теперь это мой город.

В глаза бросилась запыленная вывеска: «Городской музей».

Я пришел к открытию, в одиннадцать часов утра. Высокая лестница круто уходила на второй этаж. Поднялся. Внутренняя дверь — нараспашку.

— Заходите! — сказала мне седая женщина в круглых, с железной оправой очках.

В просторной комнате на стене висел обломок бивня мамонта, под стеклом лежали какие-то черепки. Соха стояла. Дед Кондрат такой же вот землю пахал, когда мы в лесу жили. В углу была устроена каморка ткача. Между окон стояли стенды с фотографиями революционеров. Картина висела: рабочие, а перед ними царский генерал и казаки. Я обошел все стенды, прочитал все фамилии революционеров.

— А вон идет Иван Степанович! — сказала вдруг смотрительница музея и показала в окно.

Я посмотрел на улицу.

— Вон — лысиной блестит. Самый настоящий революционер, — сказала смотрительница с гордостью. — В большевистском комитете был, с Бугровым, с Барышниковым.

— А теперь? — спросил я.

— Теперь пенсионер. Он бодрый! Ведь в пятом году еще с казаками бился. В тридцатой казарме.

— Спасибо! — сказал я и бегом пустился по лестнице.

Но революционера на улице уже не было. Он, видимо, жил в каком-то из этих домов. Оглядывая улицу, я увидал памятник среди деревьев и прямоугольник фабричного двора. Фотографию этого места я только что рассматривал в музее.