Чтение онлайн

Министр его величества короля не считает свое положение безнадежным. Он цепляется за власть — в последней, отчаянной попытке остаться наверху. Жозеф Фуше отлично знает, что его сила — в слабости хозяев. Поэтому он старательно пугает Бурбонов, стремясь подчеркнуть непрочность их теперешнего положения. «Фуше понял, — писал Шатобриан, — что его пребывание на посту министра несовместимо с конституционной монархией: не в силах ужиться с законным правлением, он попытался возвратить политическую жизнь в привычное для него русло. Он сеял лживые слухи, он пугал короля выдуманными опасностями, надеясь вынудить его признать две палаты, созванные Бонапартом, и принять поспешно завершенную по такому случаю декларацию прав; поговаривали даже о необходимости удалить Monsieur[101] и его сыновей: предел мечтаний заключался в том, чтобы оставить короля в полном одиночестве»{862}. Бурьенн свидетельствует о том, что в саду Тюильри агенты Фуше средь бела дня кричали: «Да здравствует император!», «чтобы, — замечает он, — произвесть тревогу под самыми глазами короля,

заставить его сомневаться в показываемом к нему расположении…»{863}. Но то ли слишком жидки и фальшивы эти некогда грозные клики, то ли чересчур знакомы лица кричавших, — маневр Фуше не удается. И тогда он еще раз удивляет и своих друзей, и своих врагов.

1 августа 1815 года его светлость герцог Отрантский женится на молодой, красивой и богатой аристократке Габриэли-Эрнестине де Кастеллан-Мажестре. Невесте 26 лет, жениху — на 30 лет больше. Свадебный контракт, — невиданная честь, — подписан христианнейшим королем Людовиком XVIII. У парижских сплетников появляется благодатная тема для разговоров. Никто не может дать рационального объяснения этому поступку. Роялисты злопыхательски объясняют этот брак меркантильностью г-жи Фуше № 2, прельстившейся миллионами «чудовища». Люди, настроенные по отношению к герцогу Отрантскому менее враждебно, считают, что он взял жену в дом «для представительства», чтобы было кому устраивать званые приемы. Вероятно, этот неожиданный брак преследовал цель доказать всем врагам, настоящим и потенциальным, что положение его превосходительства Жозефа Фуше достаточно прочно, коль скоро он занялся устройством семейного очага. «Герцог проявил всю мыслимую галантность по отношению к своей новой супруге, — ехидничал шпионивший за Фуше Фудра. — Он отправился в постель вместе с ней, строго-настрого наказав, чтобы никто не беспокоил его раньше десяти часов утра»{864}.

Но ни женитьба на красавице-аристократке, ни подчеркнутое спокойствие не выручают светлейшего. Оскорблять его открыто, разумеется, никто не смеет: он слишком опасен. Информация, которой располагает господин Жозеф Фуше, разит вернее самого страшного оружия, ибо от нее нет спасения и она… правдива. Тот, кто забывает об опасном могуществе герцога Отрантского, получает скорое и нелицеприятное доказательство этого могущества. С ним не хотят знаться, ну что ж, у него есть чем образумить обидчика. Увидев однажды титулованную особу, бывшую в свое время его осведомителем, Фуше восклицает: «Ах, герцог, я вижу, что нынче я уже не отношусь к числу ваших друзей. Но теперь-то мы и живем во времена лучше прежних; теперь полиции нет нужды платить знатным господам, занятым слежкой за королем в Гартвелле»{865}.

В эпоху Второй реставрации словно повторяется давняя история времен консульства. Вновь появляется множество полицейских ведомств; кроме полиции короля, существует полиция Месье, своими полициями обзаводятся отдельные министры и придворные чины; префект полиции изящный Эли Деказ, «курирует» агентов, занятых слежкой за герцогом Отрантским. Не сразу, мучительно Фуше осознает, что его политической карьере скоро наступит конец. «Он чувствовал себя конченым человеком», — свидетельствует Бенжамен Констан. Привычный иметь дело с грозными противниками — Робеспьером, Наполеоном, Фуше теперь, «под занавес», вынужден сражаться с ничтожными шпиками и жалкими провокаторами. «Не смейтесь над глупцами, — скорбно пишет он Дельфине де Кюстин, — Они всесильны во времена кризисов»{866}.

Христианнейший король французов время от времени принимает министра полиции и выслушивает его доклады. «Старый подагрик в английских гетрах», — назвал его Гюго{867}, не разглядев за внешней ущербностью короля хитрый и изворотливый ум первого лица в государстве.

Король Людовик XVIII

Людовик XVIII не прочь проучить «цареубийцу» и «выскочку». Но, конечно же, он делает это совсем не так, как это делал Наполеон. «Однажды король, разговорившись со своим обер-шпионом… спросил его, окружал ли он его шпионами при Империи, и кто именно из его, Людовика, приближенных выполнял эту почетную функцию. Фуше долго колебался, не решаясь выдать столь важной «профессиональной» тайны и опасаясь окончательно скомпрометировать несчастного, услугами которого он… пользовался. Но король настаивал, и злополучный министр полиции, не смея противиться воле нового владыки, наконец, сказал: «Да, государь, конечно, за вами следили. И эту роль взял на себя состоявший при особе вашего величества герцог Блака». «Сколько же вы ему за это платили?» — «200 000 ливров в год, ваше величество». — «Хорошо, — сказал успокоенный Людовик XVIII, — значит, он меня не обманывал. Ведь мы делились пополам»{868}.

Перешедшая все мыслимые пределы реакция страшит Фуше. В августе 1815 года он подает королю три доклада, в которых с дерзкой откровенностью говорит об эксцессах реставрации, советует проводить либеральную политику. Фуше дерзок, как может быть дерзок плебей, облаченный в герцогскую мантию. Характеризуя ситуацию, сложившуюся в стране, он говорит Людовику о том, что «Франция находится в состоянии войны сама с собой»{869} и что необходимо положить предел этому противоестественному состоянию. «Невозможно управлять, — заявляет он, — не располагая физической и нравственной силой.

Одна не может действовать без другой — а у нас нет ни той, ни другой…». «Стойкие роялисты, — уверяет Фуше, — преобладают в десяти департаментах; партии уравновешивают друг друга еще в пятнадцати департаментах; во всей же остальной Франции (то есть в 58 департаментах) найдется всего лишь горстка роялистов для того, чтобы противостоять массе населения…»{870}. Он не отказывается от старого и так часто выручавшего его прежде приема. Режим рухнет, если будет полагаться только на репрессии, упрямо внушает Фуше королю. «Вам едва ли, — подчеркивает министр в докладе монарху, — удастся найти десяток-другой французов, которые желали бы возвращения «старого порядка», и столь же маловероятно, что удастся сыскать пятерых людей, искренне преданных законной власти»{871}. Снисходя к «недомыслию» Бурбонов, Фуше поясняет, что чем больше бывших наполеоновских офицеров будет уволено из армии, тем больше их впоследствии окажется в рядах мятежников. Общий вывод из докладов Фуше королю таков: «Франция ныне не может быть управляема… иначе, как в в условиях конституционного режима».

Прав ли был Фуше в своих прогнозах? По-видимому, да. Сам глава кабинета, многоопытный, искушенный в политических интригах Талейран «…признавал, что эти доклады (доклады Фуше королю) были правильными»{872}.

В письме к Дельфине де Кюстин (в начале августа 1815 г.) министр полиции писал: «Я хочу представить картину, которая покажет властям предержащим и простым гражданам их будущее»{873}. Роль пифии герцог Отрантский исполняет, однако, совсем не бескорыстно. Доклады министра полиции, которые предназначены королю, — плод коллективного творчества самого Фуше и члена Палаты представителей Манюэля. «Манюэль, — писал по этому поводу Беранже, — помог Фуше редактировать его заметки, наделавшие тогда много шуму разоблачением того опасного пути, которому следовал двор. Этими заметками Фуше стремился предотвратить свое падение, а Манюэль — послужить Франции»{874}.

В Тюильри не склонны внимать речам «цареубийцы», и все представления герцога Отрантского остаются без последствий{875}. Тогда Фуше делает рискованный шаг — он снимает копии со своих докладов Людовику XVIII и тайно распространяет их в обществе. «Успех их был громадный, и они сделались единственной темой разговоров в Париже и в департаментах». Но Фуше «переоценил силу либерального общественного мнения, которое слишком было придавлено реакцией, чтобы оказать ему серьезную поддержку». Напротив, эти доклады повредили Фуше: они оттолкнули от него Веллингтона и иностранных дипломатов, окончательно погубив его в глазах ультрароялистов{876}. На заседании совета министров Фуше был лишен портфеля министра полиции. Когда королю сообщили об этом, он радостно воскликнул: «Слава Богу! Несчастная герцогиня (Ангулемская, дочь Людовика XVI) теперь может не опасаться увидеть эту ненавистную личность!».

Как уверяет Бурьенн, в падение «нантского Ска-пена» свою лепту внес и он лично. Как-то раз, увидевшись с Фуше (встреча была чисто деловой), Бурьенн его «разговорил», выслушав в ответ длинную тираду министра полиции. Фуше рассуждал о неспособности Бурбонов, о глупости эмигрантов и вообще об обреченности режима, лишенного какой бы то ни было поддержки. «Эти необъяснимые поступки (роялистов), — негодовал герцог Отрантский, — заставили говорить, что на трон хотели возвести контрреволюцию. И теперь еще хотят этого, но я здесь, и сколько могу, воспротивлюсь тому… сторону дворянства и духовенства нигде не поддерживают, кроме Вандеи. Едва 6-й из французов захочет прежнего правления, и ручаюсь вам, из пяти не окажется одного искренне преданного законной власти»{877}. На прямой вопрос Бурьенна: «Так, по вашему, герцог, Бурбоны не могут долго оставаться (на престоле)?» — последовал ответ, — «Я не говорю вам моего мнения«…с усмешкою, напомнившею мне, — пишет Бурьенн, — улыбку его вечером накануне 3 нивоза. — Впрочем, прибавил он, заключайте, что вам угодно из слов моих: это мне совершенно все равно…»{878}. «Фуше, — завершает Бурьенн свой рассказ, — простер до последней степени ругательство выражений, неосторожность языка и революционный цинизм. Право, мне казалось сомнительно, у королевского ли министра был я; таковое-то неуважение к королевской фамилии выказывалось в словах герцога Отрантского»{879}. Бурьенн немедленно сообщил о содержании своего «необыкновенного разговора» с Фуше Людовику XVIII. «Герцог Отрантский вскоре был лишен милости, — не без гордости сообщает Бурьенн, — и я при этом был весьма рад видеть себя исправителем зла, нанесенного Франции герцогом Веллингтоном»{880}. Редкостный образчик «прямодушия»!

Впрочем, Бурьенн, вероятно, зря приписывает заслугу «удаления» Фуше с политической сцены исключительно себе. То, что Фуше невозможно занимать сколько-нибудь ответственный пост и вообще оставаться во Франции, отлично понимает и глава министерства — Талейран. Чтобы спасти терпящий бедствие правительственный корабль, за борт необходимо выбросить лишний груз. Роль балласта в случае с «дрейфующим» к неизбежной отставке кабинетом должен исполнить, хочет он того или нет, герцог Отрантский. Талейран, правда, желает достичь этого чуть ли не с добровольного согласия самого Фуше. 14 сентября 1815 года в конце заседания кабинета, на котором присутствовал министр полиции, Талейран и Паскье вдруг ни с того ни с сего принялись рассуждать об огромном значении, какое в настоящий момент приобрела должность… посла Франции в Соединенных Штатах Америки… Фуше не пожелал понять этот более чем ясный намек…{881}