Фрейд
Шрифт:
«Я начал курить в двадцать четыре года, сначала сигареты, а вскоре — исключительно сигары; я курю еще и сегодня (в возрасте 72 лет) и с ужасом думаю об отказе от этого удовольствия… Я остаюсь верен этой привычке или этому пороку и полагаю, что обязан сигаре высокой трудоспособностью и лучшим самообладанием. Примером для меня в этом служит мой отец, который был великим курильщиком и оставался им до 81 года», — писал Фрейд в анкете, предназначенной для курильщиков.
В письмах Вильгельму Флиссу он не раз связывал пристрастие к курению с мастурбацией, а его личный врач Макс Шур писал, что курение помогало Фрейду поддерживать постоянную сублимацию — видимо, имея в виду, что творческая активность Фрейда и сигареты
Как бы то ни было, Фрейд, повторим, безусловно, знал об опасности возникновения у него рака челюстно-ротовой полости. В 1916 году, когда у него опухли десны, в письме Ференци высказал предположение, что это может быть карцинома. Не исключено, что он заподозрил неладное и зимой 1923 года, но втайне надеялся, что и на этот раз всё обойдется. Когда же за несколько недель язва не только не пропала, но выросла и стала болезненнее, Фрейд решил для начала показаться дерматологу. Тот, осмотрев язву, выразил уверенность, что она доброкачественная, но посоветовал ее удалить.
Прошло еще несколько дней. Боль нарастала, подозрения Фрейда усилились, но он всё еще не спешил поделиться этой проблемой со своим личным врачом Феликсом Дейчем — возможно, потому, что боялся услышать смертельный приговор. Лишь когда Дейч вместе с другим врачом, Максимом Штайнером, оказался на Берггассе в качестве гостя, Фрейд решился. Он отвел Дейча в сторону и сказал: «Вы сейчас увидите кое-что, что, возможно, вам не понравится…»
То, что Дейч увидел, ему и в самом деле не понравилось. У него не было сомнений, что перед ним — раковая опухоль, но говорить об этом пациенту, пусть даже и коллеге, он не решился. Напротив, сделав хорошую мину, Дейч заявил, что тоже не сомневается в доброкачественности опухоли, но тем не менее настаивает на срочной операции.
Поверил ли в это Фрейд? Единого мнения тут нет: одни биографы считают, что Фрейд с самого начала прекрасно знал правильный диагноз, но решил продолжить эту игру в кошки-мышки с коллегами. Другие утверждают, что Фрейд, конечно, догадывался о том, что у него рак, но сам до последнего не хотел в это верить.
Как бы то ни было, он договорился об операции с профессором государственной больницы Маркусом Гаеком — отнюдь не светилом, скорее, наоборот, считавшимся среди коллег весьма посредственным хирургом.
20 апреля 1923 года, ничего не сказав семье, Фрейд отправился в больницу на операцию, искренне веря, что вскоре после операции, проходившей под местным наркозом, ему разрешат вернуться домой. Возможно, в этом поступке был своеобразный вызов домочадцам: ему нравилось чувствовать себя несчастным, брошенным на старости лет на произвол судьбы — как в свое время нравилось ощущать враждебность «всех врачей Вены».
Однако после операции у него открылось сильное кровотечение, и Фрейду заявили, что ему придется остаться в больнице. Только после этого он попросил послать его родным телефонограмму с сообщением о том, что с ним произошло и просьбой привезти чистое белье. Вскоре Марта и Анна примчались в больницу и пришли в ужас, увидев Фрейда сидящим на стуле в забрызганной кровью одежде.
Вечером, следуя требованиям больничного режима, жене и дочери Фрейда пришлось уйти, а Фрейд остался в палате, где уже был один пациент — карлик-имбецил, которому суждено было войти в историю. Ночью у Фрейда снова началось обильное кровотечение. Он сумел дотянуться до звонка, но тот не работал, и тогда карлик опрометью бросился из палаты, чтобы позвать на помощь врача, и таким образом спас Фрейду жизнь.
Узнав о том, что произошло, Анна на следующий день наотрез отказалась уходить и провела ночь у постели отца. Ночь оказалась тяжелой — несмотря на большие дозы наркотиков, Фрейд сильно страдал, его состояние ухудшилось, но когда
Было ли это, как предполагает Макс Шур, своеобразной местью Гаека своему всемирно известному коллеге за то, что тот вот так же бесцеремонно копался в интимной жизни других людей? Или речь шла об обычной для многих медиков бестактности? Ответа на эти вопросы нет ни у кого.
Анализ опухоли подтвердил ее раковый характер, и Фрейду прописали радиотерапию. В сущности, этого было достаточно для того, чтобы он догадался о подлинном диагнозе, но игра в кошки-мышки продолжилась.
19 июня 1923 года, когда Фрейд еще не пришел окончательно в себя после операции, его ждал новый страшный удар: от туберкулеза скончался его любимый внук Гайнц. Во всех воспоминаниях говорится, что Фрейд не просто тяжело переживал смерть мальчика: впервые в жизни его видели плачущим и не способным так долго успокоиться.
Летом, как обычно, семья Фрейд уехала на отдых в Альпы. Когда Фрейды были в гостинице «Дю Лак» в Лавароне, на самой границе между Австрией и Италией, в этот же горный район неожиданно приехали и все члены «комитета», внутри которого уже вовсю кипели конфликты. Не исключено, что они надеялись собрать в Лавароне совещание с участием Фрейда, но тот дал понять, что он, увы, не в том состоянии, когда проводят заседания.
Тем временем в отеле «Дю Лак» неожиданно появился и доктор Дейч. Он не сказал всей правды об обнаруженных метастазах, но и того, что он сказал, было достаточно: первая операция оказалась неудачной, следует срочно провести вторую.
На этот раз было решено доверить проведение операции профессору Гансу Пихлеру — одному из лучших на тот момент европейских хирургов, специализировавшихся на операциях челюстно-ротовой полости.
В тот же день Дейч рассказал правду о диагнозе Фрейда членам «комитета», и те пообещали хранить тайну. При этом Дейч выразил надежду, что если вторая операция пройдет удачно, то рак будет развиваться медленно и Фрейд проживет еще долго. Так в общем-то всё и получилось.
Но, к примеру, Макс Шур убежден, что Фрейд тогда решил, что жить ему остается всего несколько месяцев. Будучи втайне уверенным в мистике чисел, он вновь вспомнил, что в свое время в письме Флиссу заявил, что в книге «Толкование сновидений» имеется 2467 ошибок. Тогда, как помнит читатель, он объяснил с точки зрения психоанализа, что это вроде бы случайно названное им число было отнюдь не случайным, а отражало игру его бессознательного. Теперь же он решил, что с того момента, когда он назвал это число, прошло 24 года и оно означало, что спустя 24 года, когда ему исполнится 67 лет, ему суждено умереть.
Перед операцией, исход которой оставался неизвестен, он решил поехать с Анной в Рим — город, который так много для него значил и в котором Анна еще не была. Они провели в Риме несколько недель, в течение которых Фрейд старался продемонстрировать дочери, что он прекрасно себя чувствует и совершенно счастлив. Но еще до приезда в Рим, за завтраком в поезде, Фрейд надкусил горбушку хлеба и изо рта у него брызнула кровь.
Сразу по окончании отпуска Фрейда стали готовить к операции, и врачи, наконец, официально сказали ему ту правду, которую он и без того знал. Пихлер готовился к операции необычайно серьезно и незадолго до нее провел репетицию на трупе. При этом Фрейд потребовал, чтобы профессор Пихлер получил за операцию тот же гонорар, что и во всех прочих случаях, не делая Фрейду скидки как коллеге — он был убежден, что труд врача должен достойно оплачиваться.