Шрифт:
Глава 1 — Два светила
Малое солнце поднималось над стеной, и мир ещё не успел решить, какого он цвета.
Крис стоял в борозде, опирался на черенок мотыги и смотрел, как оно выходит. Не потому что любовался — просто спина начала тянуть, и надо было хоть на минуту выпрямиться. На поле он вышел ещё затемно, после очередной попытки нащупать нить в средоточии. Ничего не получилось, лежать дальше без сна и без толку стало невыносимо, и он просто встал. Не зажигая светильника, нашарил башмаки, вышел во двор, потом на улицу.
В
За воротами его встретил холод. Уже там он спохватился, что забыл плащ, но возвращаться было поздно и как-то глупо.
Ничего. Разойдётся, согреется.
Разошлось. Через первый час работы стало даже жарко. В темноте, почти на ощупь, он рыхлил корку между рядами молодого проса и тянул сорняк аккуратно, у самого корня, чтобы не оборвать верхушку. Оборвёшь — через неделю снова то же самое. Руки это знали без участия головы, и голова оставалась свободной, а это не всегда хорошо. Пока не думаешь, работа идёт сама. Как только начинаешь думать — сразу замечаешь, что устал.
Малое солнце стояло над стеной красное, почти кровавое. Пока в небе было только оно, утро не казалось утром. Небо оставалось густым, почти фиолетовым, стена деревни чернела сплошной тенью, а поле лежало в красноватом полумраке, как чужое. Даже инструмент в руке казался не деревом и железом, а куском застывшей крови. Крис переложил мотыгу в левую руку и потёр правую ладонь о штанину. Правая иногда теплела — не от работы, от чего-то другого. Там, поперёк кожи, лежала тонкая полоска шрама, след давнего пореза.
Он снова опустился к земле и продолжил.
Примерно через час поднялось второе, большое солнце, и всё встало на свои места. Тени стали тенями, поле — полем, стены вернули себе серый цвет камня. Красное никуда не делось, просто отступило, побледнело. Вдвоём они светили иначе, чем по отдельности: резко, без мягкости. Если по небу шло облако, на нём было видно всё — каждый излом, каждую трещину света.
Барт пришёл, когда оба солнца уже стояли в полную силу и вся романтика раннего утра давно испарилась.
— Опять раньше всех, — сказал он без удивления. Скинул мешок у межи, огляделся, присел рядом с Крисом. — Я-то думал: сегодня встану первый, принесу что-нибудь пожевать, поработаю в тишине. А тут ты уже чуть ли не треть поля перекопал.
— Треть — это много сказано, — ответил Крис.
— Тогда большую четверть. Не порть мне красивую историю. — Барт полез в мешок и вытащил завёрнутую в тряпицу лепёшку. — Будешь? Я не всю дорогу её нёс, чтобы есть одному.
Крис взял. Они жевали молча — Барт, правда, недолго, потому что молчать Барту было трудно.
— Говорят, из Пустоши вчера группа вернулась. Галодовские. Принесли что-то — никто не видел что, но говорят, серьёзное. Вроде третий класс.
— И кто на этот раз всё видел?
— Мальчишки с рынка. Ну, ты же знаешь этих мальчишек. Они всегда знают что-то такое, чего
— То есть не знают.
— Может, и не знают, зато рассказывают уверенно. — Барт не обиделся. Он вообще редко обижался всерьёз. — Но разговор у Гильдии был. Я рядом стоял, никому не мешал и совершенно случайно всё услышал.
Крис ничего не ответил. Он тянул сорняк у корня, стараясь вытащить жилку целиком, не оборвать сверху. Работа простая, привычная. Именно такая сейчас и нужна.
— Рейн ведь тоже ходил на прошлой неделе? Со старшими? — продолжал Барт.
— Да.
— Он не говорил, что принесли?
— Ничего особенного. Пустая вылазка, сказал.
— А в прошлый раз? Тогда хоть не впустую сходили?
Крис поднял взгляд. У Барта было то самое выражение, которое появлялось, когда он хотел спросить прямо, но шёл к этому кругами.
— Ты про что-то конкретное?
— Да ничего конкретного. — Барт отвёл взгляд к своему ряду. — Просто хочется понять, ради чего люди туда снова лезут, если половина вылазок пустая.
Это была неправда. Барт всегда, рано или поздно, сворачивал к руинам. Не потому что сам туда хотел, а потому что это была единственная тема, про которую Крис говорил хуже всего. А молчание почти всегда интереснее слов. Крис это понимал. Сам Барт, скорее всего, нет.
— Месяц назад хорошо принесли, — сказал Крис. — Рейн подробностей не рассказывал.
— А-а. — Барт сразу успокоился и перешёл к другому. — Слушай, на рынке новый торговец встал, тот с юга. Продаёт что-то из перьев, амулеты всякие. Мать говорит, жульё. Но перья красивые.
Крис кивнул. Барт продолжал говорить, и это было хорошо. С ним можно было работать и почти не слушать, только время от времени кивать. Разговор Барта был как шум поля: в нём не было ничего важного, но без него стало бы неестественно тихо.
К полудню они перешли на второй ряд. Солнца добрались до верхней точки: большое стояло прямо над головой, малое чуть в стороне, и оба жгли без пощады. Крис работал медленнее, чем утром. Так было всегда: первые часы проходили легко, потом тело накапливало усталость, и каждое движение становилось тяжелее.
У других на поле Ци помогала, пусть и не сильно. Даже первого слоя хватало, чтобы дольше держать ритм и позже почувствовать усталость. Ким работал в трёх рядах правее, и мотыга у него двигалась ровно, без заметного усилия. Он, как и Барт, был на третьем слое. В тринадцать лет такой результат считался обычным, четвёртый — хорошим. Добравшихся до пятого уже брали в настоящие вылазки, а не только водили по ближним развалинам.
У Криса были открыты только средоточие и грудная жила — два слоя первого этапа, который называли Кольцом. Небольшого запаса в средоточии хватало, чтобы провести Ци через грудь, но у стыка поток быстро слабел, а тело получало от него слишком мало. Крис перебирал объяснения: неверная техника, слабые жилы, сбитое дыхание, неудачное место для медитации. Ни одно не меняло главного: больше года он не мог дойти даже до обычного для своего возраста третьего слоя.