Фраера
Шрифт:
Потом мы опять повернулись лицом друг к другу…
Глава одиннадцатая
Старый ювелир
Хозяин ювелирной мастерской сидел в своём рабочем кабинете, обхватив руками голову.
Почему-то именно сейчас, когда ему перевалило за семьдесят пять, Натан Львович Канторович все чаше погружался в воспоминания, в события полувековой давности.
Казалось, уже все перегорело, быльём поросло, ан нет – перед глазами снова вставала Алина, единственная из женщин, которую он действительно
Вспоминалось и другое… Впрочем, это «другое» никогда и не уходило из памяти…
Ювелир взял со стола отремонтированный перстенёк с сапфиром и открыл массивный сейф, положив в него золотую безделушку и достав оттуда старую папку с пожелтевшими листами бумаги. Раскрыл её в одному ему известном месте.
В несчётный раз за последние несколько десятков лет он брал калькулятор и вычислял текущую стоимость тех драгоценностей, что значились в его описи в зашифрованном виде. Если брать по максимуму, то вырисовывалась сумма в шесть с половиной миллионов долларов…
Натан Львович невольно испустил протяжный стон…
Полвека назад, во время ленинградской блокады, к нему обратился с заманчивым предложением его хороший знакомый – точнее, хороший знакомый его погибшего на фронте отца – Михаил Фридман. Тот занимал какой-то высокий пост в продовольственном комитете города и имел практически неограниченный доступ к продуктовым складам Ленинграда.
Суть предложения была проста, как прямая линия. Фридман достаёт продукты – сахар, тушёнку, хлеб, – а Натан меняет их на драгоценности умирающих от голода людей. Дело в том, что молодой Канторович уже тогда слыл не последним человеком на рынке ювелирных изделий и имел множество клиентов.
Передавать же продовольственные раритеты непосредственно Натану будет помощник Фридмана Тарас Шкавро.
Ухватистый Канторович, которому к тому времени самому было впору менять собственные драгоценности на съестное, сразу уцепился за эту идею. Дело не выглядело слишком опасным – властям Ленинграда, попавшего под чудовищный пресс германской военной машины, было не до каких-то там спекулянтов.
Однако крайним Натан оставаться все-таки не хотел. И у него возникла недурная мысль – привлечь к обменным операциям свою близкую подругу Алину.
Встречное предложение Канторовича не пришлось, однако, по душе Фридману, который считал – чем больше людей участвует в деле, тем выше вероятность разного рода неприятностей. А когда начпрод узнал, что Алина живёт в коммуналке, его возражения приобрели категорический характер.
Но Натан решительно не желал засвечивать ни себя, ни свою квартиру. В коммуналке Алины, объяснял он Михаилу Фридману, остался только один человек. Причём сосед – личность интеллигентная, искусствовед. Днюет и ночует у себя на работе, в Эрмитаже. А ежели что – заткнуть ему рот горбушкой хлеба будет не сложно.
С молодыми симпатичными девушками, убеждал партнёра Натан, люди охотнее идут на контакт, не так
В конце концов Фридман снял свои возражения.
Но ещё большие проблемы возникли с другой стороны.
Комсомолка Алина Норкина наотрез отказалась заниматься «таким грязным делом». И, как ни уговаривал любимую девушку Натан, рисуя грандиозные послевоенные перспективы их совместного безоблачного будущего в случае её участия в деле, та – ни в какую.
Но…
Девушка попросту голодала. Она устроилась санитаркой в госпиталь, но продовольственные карточки, положенные за эту работу, отоваривались скудно. А когда она их потеряла…
Как только Алина бросила службу на медицинском поприще и приняла предложение приятеля, на неформальную группу товарища Фридмана обрушился золотой дождь. Дореволюционные старушки меняли свои фамильные драгоценности, не одно столетие передававшиеся из поколения в поколение, на ничтожные порции хлеба.
Однако положение на Ленинградском фронте принимало дурной оборот. Трио мужчин пришло к выводу, что город может быть взят тевтонцами. И тогда было принято решение об эвакуации нажитого добра в заранее обговорённое место.
Ящик с драгоценностями погрузили на буксир и повезли за пределы блокадного кольца в сопровождении Фридмана и Шкавро…
После чего оба подельника исчезли без следа.
Когда Натан рассказал обо всем Алине, с ней случилась истерика. Она наотрез отказалась поверить своему другу. Неразлучная пара рассорилась – и, как выяснилось, навсегда…
Спустя много лет вполне обеспеченный и без блокадной коммерции ювелир Канторович, движимый исключительно сентиментальными чувствами, позвонил Алине. Она, узнав его голос, бросила трубку.
Позвонил ещё раз. С тем же результатом.
Годы и годы тянулась эта история. Натана Львовича, так и оставшегося холостяком, ностальгически тянуло к своей давней любви. Но Алина так и не смогла простить ему «обмана» с блокадным золотом.
Наконец, решив, что надо все-таки окончательно объясниться хотя бы перед смертью, Канторович пишет госпоже Норкиной почти отчаянное послание, где снова утверждает, что совершенно не виноват в «известном ей инциденте блокадных времён», и предлагает договориться о встрече. Пусть Алина хотя бы не бросает трубку, когда он позвонит…
Все попусту…
Нелёгкие воспоминания Канторовича прервал стук в дверь. Вошёл работник его мастерской, принимающий заказы:
– К вам некий господин. Он предъявил удостоверение подполковника ГУВД.
Натан Львович вздрогнул. По роду своей деятельности он, естественно, не питал симпатии к милиции.
– Зовите.
Бесцеремонно оттолкнув плечом работника мастерской, в кабинет вошёл здоровяк лет сорока пяти. Его могучую шею пересекал косой шрам…