Чтение онлайн

Я подошел к небольшому сейфу в спальне, открыл его и вынул оттуда диск, который мне в тот вечер дала Одеста. Вернувшись в холл, я вставил его в компьютер. Потом проверил, можно ли внести в него какие-то изменения, оказалось, что защита непробиваема. Данные из электронного журнала масс-спектрометра действительно не могли быть сфальсифицированы. Другими словами, алиби Одесты было бесспорным. Факт, о котором, по крайней мере, по ее тогдашним утверждениям, знал только я. И который теперь, после того, как я уличил ее в предательстве, приобретал большое значение для меня, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, без него я неминуемо впал бы в заблуждение, что именно она убила Фаулера и Штейна, например, потому, что они раскрыли ее связь с юсами. И, во-вторых, это мое

заблуждение, наверное, также входило — и все еще входит — в расчеты моего противника, что давало мне шанс действовать в условиях пониженной бдительности с его стороны.

Я связался с Сервером, создал новую директорию и перебросил туда содержание журнала, добавив в конце команду точно через сорок восемь часов передать эти данные в компьютеры всех сотрудников базы. Засекретив только что созданный файл, я закрыл его и вынул диск. Потом предпринял очередную серию попыток добраться до каких-ни будь более конкретных сведений о предстоящем заселении, которые помогли бы мне в решении основного вопроса: чем или почему Фаулер и Штейн представляли опасность для планов Зунга? Но, конечно, ничего не нашел, кроме подтверждения собственного вывода многодневной давности, что необходимые мне сведения нужно искать не в Сервере, и вообще не на этой базе.

Впрочем, передо мной стоял еще один важный вопрос: поставят ли юсы Ларсена в известность о том, что я наделал на их «заброшенной» базе, или будут продолжать вести свою политику подчеркнутого невмешательства в наши дела. Я остановил взгляд на блестящем алом диске, вмонтированном в особую подставку у письменного стола. Как просто можно связаться с ними. Только руку протянуть и… И как в действительности трудно. Трудно мне. Но не резиденту Зунга, который, прежде чем прибыть на Эйрену, годами поддерживал прямые контакты с юсами, и в таком случае, что стоило ему анонимно связаться с ними сейчас? Вероятно, ничего. А если бы он подтолкнул их выдать меня, то, одним выстрелом убил бы сразу двух зайцев — уличил бы меня в убийстве Одесты, причем на основании показаний очевидцев, а сам остался бы в тени.

Я прервал связь с Сервером. Положил диск и журнал обратно в сейф и вынул оттуда свое юсианское изображение. Мне непременно нужно было понять, что оно означает — или для чего служит. Может быть, это подсказало бы мне, почему в последние минуты жизни Фаулер сжимал в руке не что-нибудь, а именно изображение Штейна. Заперев снова сейф, я хотел было положить свое изображение в карман куртки, но что-то неясно и настойчиво заставило меня его задержать. Чтобы всмотреться в него…

А по существу, внимательно посмотреть на самого себя.

У меня на ладони лежало обращенное ко мне мое собственное лицо, слегка заросшее, с синяком под глазом и сильно покрасневшим правым ухом. Но глаза, глаза… Они словно вглядывались в меня. И какой взгляд! Неужели я так выглядел тогда? Напряженный, одинокий… испуганный… а я-то воображал, что полностью владею своей мимикой.

Или я действительно ею владел, а здесь было мое внутреннее сокровенное выражение?

Внезапно я стал слышать собственное дыхание. Оно звенело у меня в ушах. Давило, было. учашенным… До старта еще сорок три минуты! Не нужно сидеть так все время. Не нужно… Но скоро, совсем скоро Земля будет недостижимо далека от меня. Да, мой будний день кончился, а минуты летят, летят… Я начинал погружаться все глубже в их быстрый мрак. Бродил по прерывающемуся пути своих воспоминаний, и они упорно по частицам воскрешали в душе у меня мое уже мертвое настроение. Чтобы сфокусировать его на одном удивительно знакомом, прозаичном среди хаоса прошлых эмоций предмете. На том бездарно нарисованном натюрморте… Я стоял перед ним, исполненный болезнен- ной любви ко всему человеческому, а надо мной — осязаемо и ужасно угнетая, довлело чье-то заинтригованное нечеловеческое присутствие…

Я вздрогнул. Мой образ жег мне ладонь. Я ощущал его мягкость, пластичность, но когда сжал с неосознанным озлоблением, он не изменился. Остался все таким же, с напряженным и испуганным взглядом и застывшей гримасой фальшивой беззаботности. Таким, каким был я тогда,

в минуты перед стартом на чудовищном юсианском звездолете. верил, можно ли внести в него какие-то изменения, оказалось, что защита непробиваема. Данные из электронного журнала масс-спектрометра действительно не могли быть сфальсифицированы. Другими словами, алиби Одесты было бесспорным. Факт, о котором, по крайней мере, по ее тогдашним утверждениям, знал только я. И который теперь, после того, как я уличил ее в предательстве, приобретал большое значение для меня, по меньшей мере, по двум причинам. Во-первых, без него я неминуемо впал бы в заблуждение, что именно она убила Фаулера и Штейна, например, потому, что они раскрыли ее связь с юсами. И, во-вторых, это мое заблуждение, наверное, также входило — и все еще входит — в расчеты моего противника, что давало мне шанс действовать в условиях пониженной бдительности с его стороны.

Я связался с Сервером, создал новую директорию и перебросил туда содержаниежурнала, добавив в конце команду точно через сорок восемь часов передать эти данные в компьютеры всех сотрудников базы. Засекретив только что созданный файл, я закрыл его и вынул диск. Потом предпринял очередную серию попыток добраться до каких-нибудь более конкретных сведений о предстоящем заселении, которые помогли бы мне в решении основного вопроса: чем или почему Фаулер и Штейн представляли опасность для планов Зунга? Но, конечно, ничего не нашел, кроме подтверждения собственного вывода многодневной давности, что необходимые мне сведения нужно искать не в Сервере, и вообще не на этой базе.

Впрочем, передо мной стоял еще один важный вопрос: поставят ли юсы Ларсена в известность о том, что я наделал на их «заброшенной» базе, или будут продолжать вести свою политику подчеркнутого невмешательства в наши дела. Я остановил взгляд на блестящем алом диске, вмонтированном в особую подставку у письменного стола. Как просто можно связаться с ними. Только руку протянуть и… И как в действительности трудно. Трудно мне. Но не резиденту Зунга, который, прежде чем прибыть на Эйрену, годами поддерживал прямые контакты с юсами, и в таком случае, что стоило ему анонимно связаться с ними сейчас? Вероятно, ничего. А если бы он подтолкнул их выдать меня, то, одним выстрелом убил бы сразу двух зайцев — уличил бы меня в убийстве Одесты, причем на основании показаний очевидцев, а сам остался бы в тени.

Я прервал связь с Сервером. Положил диск и журнал обратно в сейф и вынул оттуда свое юсианское изображение. Мне непременно нужно было понять, что оно означает — или для чего служит. Может быть, это подсказало бы мне, почему в последние минуты жизни Фаулер сжимал в руке не что-нибудь, а именно изображение Штейна. Заперев снова сейф, я хотел было положить свое изображение в карман куртки, но что-то неясно и настойчиво заставило меня его задержать. Чтобы всмотреться в него…

А по существу, внимательно посмотреть на самого себя. У меня на ладони лежало обращенное ко мне мое собственное лицо, слегка заросшее, с синяком под глазом и сильно покрасневшим правым ухом. Но глаза, глаза… Они словно вглядывались в меня. И какой взгляд! Неужели я так. выглядел тогда? Напряженный, одинокий… испуганный… а я-то воображал, что полностью владею своей мимикой. Или я действительно ею владел, а здесь было мое внутреннее сокровенное выражение?

Внезапно я стал слышать собственное дыхание. Оно звенело у меня в ушах. Давило, было. учащенным… До старта еще сорок три минуты! Не нужно сидеть так все время. Не нужно… Но скоро, совсем скоро Земля будет недостижимо далека от меня. Да, мой будний день кончился, а минуты летят, летят… Я начинал погружаться все глубже в их быстрый мрак. Бродил по прерывающемуся пути своих воспоминаний, и они упорно по частицам воскрешали в душе у меня мое уже мертвое настроение. Чтобы сфокусировать его на одном удивительно знакомом, прозаичном среди хаоса. прошлых эмоций предмете. На том бездарно нарисованном натюрморте… Я стоял перед ним, исполненный болезненной любви ко всему человеческому, а надо мной — осязаемо и ужасно угнетая, довлело чье-то заинтригованное нечеловеческое присутствие…