Чтение онлайн

О господи, она чуть было не назвала его Гришей! Если бы это произошло, то она бы расхохоталась. А он обиделся. Как же быть в такой ситуации?

Не надевая бюстгальтера, она накинула на плечи кофту и быстро влезла в юбку. Подошла к зеркалу и ужаснулась, глядя на копну волос на голове. Моток колючей проволоки. Она стала приводить волосы в порядок.

Неожиданно она нашла выход из тупикового положения. Отложив расческу, она повернулась и громко позвала:

– Товарищ генерал!

Не выдержала и рассмеялась.

Дробов в этот раз появился на пороге комнаты уже почти одетым: брюки, рубашка, туфли.

Светлана

продолжала куражиться, шаловливо оглядывая его:

– Вы не забыли надеть нижнее белье? Или так же, как и я?

Кофточка сильно просвечивала, не скрывая розовые кружочки сосков и матовую поверхность кожи.

Она не ожидала, что Григорий умеет смущаться. Возвращаясь в раннее утро, она вспомнила его слова: «Мне стыдно». Теперь стыдно должно было быть ей. Но… ничего подобного она не почувствовала.

Откуда в ней эта раскованность? Или распущенность?

Заложена.

«Во мне заложена маленькая распущенность».

Она стала коверкать стихи великой поэтессы:

Не покраснею я удушливой волной,

Когда замру под вашими руками.

– Прости. – Она подошла к Дробову и обняла.

Отстранив ее, он улыбнулся:

– За что?

Она замотала головой, не ответив.

Генерал надел пиджак, взглянул на часы. Потом на нее.

– Я тебя очень прошу, дождись меня. Если бы не моя работа… Я сейчас ненавижу ее. Ты дождешься меня?

Она вздохнула.

– Ладно. Только мне придется звонить в редакцию и что-то врать. – Она вдруг осеклась. – Господи! Мне еще нужно будет звонить домой! Мои, наверное, все морги обзвонили!

Теперь улыбнулся он.

– Не буду мешать. Если придется очень трудно, звони мне на работу, вот номер телефона, вместе что-нибудь придумаем.

Дробов оставил ее в глубоком трансе.

А Светлана думала, что будет врать родителям. А еще вспомнила о том, что забыла спросить его о заложнике, отравляющих веществах и тому подобной чепухе. Ну ладно, это не к спеху.

Вчерашний вечер снова окунул в воспоминания, он был словно расчленен на несколько частей. Хотя это было одно целое. Через некоторое время Светлана подобрала подходящее объяснение. Вчерашний день можно было смело сравнить с фильмом, состоящим из трех новелл или саг. Первая была официально-серьезной, вторая – стыдливо-сосредоточенной, третья – дерзко-раскованной. Начало сегодняшнего дня можно было бы назвать распутно-запутанным.

Из всех частей самой неудачной Светлана считала вторую, когда за столиком в ресторане, хлебнув лишка армянского коньяка «Наири», читала свои стихи.

Вот дура!

О третьей новелле можно было вспоминать только с закрытыми глазами, лежа.

Светлана легла на кровать и закрыла глаза. И тут же почти реально ощутила горячее дыхание Григория.

Сон накатил на нее внезапно. Проваливаясь, она представила себе генерала в виде тигра. А себя ягненком.

В своем кабинете на Мытной Дробов, прочитав несколько сообщений, долго сидел, глубоко задумавшись. Встав с кресла, он подошел к столу с другой стороны, оказавшись лицом к лицу с портретом Сталина. В голове прозвучал отрывок из стихотворения:

И

очертанья лиц в слезах соленых капельПодернет дымкой, зарябит морской волной.И все… Прозектора холодный скальпельМечом забвения повиснет надо мной.

Григорий наморщил лоб – откуда это? – и тут же вспомнил: это Светлана вчера декламировала свои стихи. И вот удивительно: он запомнил это стихотворение почти полностью. «Не слишком ли мрачно? – спросил он ее. – И вообще, почему такое настроение в ваших стихах?» Она сказала, что не знает. И тут же произнесла: «Просто я знаю». Дробов попытался вспомнить последнее четверостишие ее «эпоса» и почти сделал это. Лишь первая строчка не давалась ему. Что же там? – мучительно думал генерал. Действительно что-то о знании. Он так и не вспомнил первую строку, а последние три прочитал вслух:

…Но чувствую, как заслезится глаз,Когда я, уходя, ресницы закрывая,В последний раз сфотографирую вас.

Григорий вдруг поймал себя на том, что все это время, пока находился в кабинете, он думал не о Светлане, которую оставил одну пару часов назад, и не о ее стихах – он размышлял о школе, где учатся дети-мусульмане; об имаме, который сегодня должен посетить школу, чтобы прочесть там лекцию. Хоровод смугловатых восточных лиц мешал воспроизвести черты Светланы. Дети отчаянно мешали. И это еще одна причина. Они начали влезать уже в личную жизнь, которой у Дробова за всю военную службу почти не было. Вернее, у него была жена, которую он смог вытерпеть только три года. А сейчас… Сейчас он чувствовал, что ему необходима поддержка не только товарищей. Он истощился, ему необходима подпитка. Теперь ему будет мало визитов к отцу, срочно нужно что-то большее. И он твердо знал, что сегодня будет торопиться с работы домой. Как все нормальные люди.

Устал.

Чертова работа.

Толпа мусульман продолжала неистовствовать перед глазами, и без того смутно различимое лицо Светланы начало вытягиваться в монголоидную маску.

Всех! В душу мать!

Нет, вначале нужно успокоиться. Он почти физически ощутил пространство рабочего кабинета.

Программный администратор одной из систем специального программного обеспечения скрупулезно вынес на экран сообщение о том, что на радиоволне прозвучали слова, включенные в опцию автопоиска.

Горшков повернул голову в сторону компьютера, подавшего звуковой сигнал. На экране монитора всплыло окно сообщений.

Найдено слово целиком:

ИМАМ

Всплывающее меню показало пять опций:

«Продолжить поиск

Поместить в реестр

Вывести текст на экран

Вывести текст на принтер

Отмена».

Горшков вывел текст на экран и начал читать. Окончив чтение, он вывел текст на принтер.