Чтение онлайн

Почетные фонари, электрическая угроза и неизбежные шкурные интересы — все это приводило к тлеющему напряжению среди фонарщиков. Но достаточно ли его было, чтобы превратить одного из них в брутального убийцу профессоров, полковников, смотрителей маяков и антрепренеров? Гроувс не имел ни малейшего представления, почему сирота обвинила представителей этого ремесла, но подозревал какую-то ловушку, расставленную по причинам, известным только ей самой.

Леонард Клейпоул обернулся к Гроувсу, и тот под усилившийся ропот сделал шаг вперед.

— Добрый день, джентльмены, — сказал

он, стоя перед большой обзорной картой, на которой петлями и кругами были помечены участки. — У меня нет намерения задерживать вас, так как я вижу, что на улице уже темнеет. — В дни зимнего солнцестояния уличные фонари зажигали около половины третьего. — Но нередко ваш народ приносил пользу, помогая силам справедливости исполнять их обязанности, а вы, должно быть, слышали об ужасах, недавно случившихся в этом городе. И вот я прошу вас вспомнить, не попадались ли вам на ночных улицах люди или животные, вызвавшие у вас подозрения.

Он сощурил блеклые глаза и обвел ими комнату.

— Вообще ничего?

Никто даже не моргнул.

— Таинственные прохожие? Крадущиеся силуэты в накидках?

— Такие всегда встречаются, — сказал Билл Никол.

— Я говорю о существах высокого роста, — сказал Гроувс и не мог удержаться от описания, данного свидетелями с вокзала Уэверли. — Темная сила?

Тишина.

— Никаких бешеных зверей? Диких животных?

— Я видел прошлой ночью пару американцев, — подал кто-то реплику, вызвавшую взрыв грубого смеха, который Леонард Клейпоул быстро погасил строгим окриком.

Но смех перешел в мрачное злорадство: именно американцы из компании «Браш электрик лайтс» воздвигали на Принцевой улице дуговые лампы с намерением окончательно решить вопрос о превосходстве электричества над газом. Однако их нежные угольные контакты, при конструкции которых не были учтены матерые эдинбургские ветра, вышли из строя в первую же ночь, приведя к унизительному аварийному выключению света и спешному созыву фонарщиков, — победа, за которую светлячки долго еще чокались той ночью в своем любимом трактире. Известные своим упорством американцы боролись все три в общем провальных месяца испытательного срока, и им до сих пор не пришло в голову любезно убраться подобру-поздорову; их инженеры продолжали корпеть на каком-то работающем на пару заводе на Маркет-стрит, абсолютно уверенные в конечном успехе.

— Да, — признал Гроувс, как бы разделяя их веселье. — А молодая девушка с короткими темными волосами — худенькая такая, обычно одета в черное? Может, кто-то, подходящий под это описание, показался вам необычным?

Фонарщики пожали плечами.

— Она могла быть не одна. С клиентом.

Ничего.

— Кто-нибудь знает такую девушку? Может, кто-то из вас дал ей повод для расстройства или вывел ее из себя?

Ни слова. Гроувс засопел.

— Конечно, вы читали об убитых. Может, кто-то из вас имел на них зуб? Желал им зла? Или хотел поквитаться с ними с помощью темной силы?

Последовало коллективное шевеление бровями — до светлячков дошло, что они сами оказались под подозрением, хотя не знали точно, как себя вести.

— Тогда все, у меня больше нет вопросов, — закончил Гроувс. — Но вас

могут вызвать еще, пока не закончится следствие по этому отвратительному делу. Я прошу вас быть бдительными и внимательно посматривать кругом, потому что никогда не знаешь, что может попасться на глаза. И не зарекайтесь. Кто знает, в одну прекрасную ночь могут наброситься на вас, и потом ваши останки отвезут в морг, подумайте об этом. Настали мрачные дни, джентльмены, и я рекомендую вам быть осторожными. И если вы что-то скрываете, что-то прячете под своими кепками, будьте уверены, инспектор Гроувс обнаружит это что-то, как клеща на собаке, и вырежет тупым ножом.

Он еще раз пронзил их взглядом прищуренных глаз, но большинство уставились в пол с обычным свойственным им придурковатым видом, как будто они терпели такие выволочки каждый божий день. Что, учитывая холерический нрав Клейпоула, было весьма вероятно.

«Так я и думал, ничем они мне не помогли, я не увидел ни в одном из них зверской злобы. Прингл сообщил, что, пока я говорил, никто не затрясся, не побледнел и не разозлился, и я ушел в убеждении, что эта Эвелина не имела никаких оснований клеветать на фонарщиков, они ничего не знают об убийствах, и единственный известный им черт — это янки».

Канэван нырнул в Старый город после тяжелых ночных разговоров у трескучего камина Макнайта. Новые теории профессора рябили пустотами, были весьма эксцентричны — профессор сам признавал это — и такие чудные, что он не осмеливался донести их до ушей даже близких друзей. Но в свою защиту он заметил, что бывают в истории критические моменты, когда события и их экстраполяция сливаются и образуют такую грозовую тучу, что теории, раньше казавшиеся невероятными, взрываются откровением, а люди, почитавшиеся за безумцев, принимают ореол пророков. Нет, поспешил он прибавить, не то чтобы он примеряет на себя какую-нибудь трансцендентную мантию. Его вынесет сама реальность, сказал он, если еще существует способная на это реальность.

Они расстались, как всегда, тепло, но Канэвана тревожил энтузиазм, с которым профессор излагал свои взрывные теории, — он был похож на неосторожного мальчишку, рискующего споткнуться в заброшенном форте возле бочки с порохом. Он также не был уверен, что при всех неоднократных заверениях профессор действительно больше всего радел о безопасности Эвелины. Иногда и впрямь можно было подумать, что она для него просто искалеченный пациент, которого нужно внимательно осмотреть и продемонстрировать с церемониальной бесчувственностью, свойственной докторам, преподающим в Королевском госпитале.

— Не забывайте, что мы говорим о молодой женщине, а не о крокодиле, — на определенной стадии строго сказал Канэван.

— Вы об Эвелине? Эта женщина не может не нравиться, — согласился Макнайт. — И я никогда не говорил, что она в чем-то виновата.

— Но ваша теория основывается целиком на ее вине.

— Моя теория выше подобных традиционных представлений.

— Да, но вы должны признать: мы еще не достигли стадии, когда подобными теориями руководствуется суд, как бы глубоки и восхитительны они ни были.