Фонарщик

Мария Камминз

Фонарщик

Maria Susanna Cummins

The Lamplighter

О книге и ее авторе

Американская писательница Мария Сюзанна Камминз (1827–1866) родилась в городе Салем, штат Массачусетс. Родители дали

девочке классическое образование, старательно развивали ее рано проявившиеся литературные способности и всячески поощряли попытки попробовать свои силы в качестве писателя.

Первые свои рассказы Мария начала публиковать в периодических изданиях анонимно. Так же анонимно впервые был напечатан и первый роман писательницы под названием «Фонарщик» (1854). Однако скоро имя автора стало широко известно, и роман принес Марии неслыханную популярность: в течение первого года после выхода книги в свет было продано 70 000 экземпляров. «Фонарщик» стал бестселлером 1850-х годов, роман был переведен на шесть иностранных языков и стал известен не только в Америке, но и в Европе.

Когда книга впервые вышла в свет, начинающей писательнице было всего двадцать шесть лет…

Несмотря на феноменальный успех, жизнь и привычки Камминз не изменились: она продолжала много работать и посвящала все свободное время своим родным. Позднее были напечатаны еще три романа, также более или менее успешные. Они были приняты публикой с разной степенью теплоты, однако уже не стали столь же популярны, как «Фонарщик».

Камминз предприняла несколько длительных путешествий и с удовольствием публиковала заметки о них. Последнее турне пошатнуло здоровье писательницы, вскоре после возвращения домой 39-летняя Мария Сюзанна Камминз скончалась.

Роман «Фонарщик» – это сентиментальная история о жизни юной сироты Герти, душевная стойкость которой помогает ей подняться с глубин социального дна и разыскать своих родных.Глава I

Свет во тьме

Вечерние тени постепенно окутывали Бостон. Было еще не поздно, но в узких улицах города, по которым ведет меня этот рассказ, уже совсем стемнело.

На пороге одного низенького, невзрачного на вид дома сидела маленькая девочка. Она пристально смотрела в конец улицы и, казалось, чего-то с нетерпением ждала. Она не чувствовала даже, что ее босые ножки стыли на мерзлом камне тротуара.

Был холодный ноябрьский вечер. Шел снег, и под его белым покровом сады и дома казались еще красивее – такие светлые, сияющие. А узкие улицы и переулки выглядели еще грязнее и печальнее. Много народу проходило взад и вперед: одни шли по делам, другие в театры, на вечера. Но никто не замечал маленькой девочки, никому не было до нее дела. Бедняжка была одета в лохмотья, плохо защищавшие ее от холода. Длинные волосы висели космами и казались слишком густыми для ее бледного и болезненного личика с большими темными глазами. Будь у нее мать, она, вероятно, нашла бы ее хорошенькой. Но девочка не знала матери. А теперь она раз двадцать на дню слышала, что она самая некрасивая, самая скверная девчонка в мире. Никто ее не ласкал, не заботился о ней. Ей было только восемь лет, а она была уже одна-одинешенька на белом свете. Девочка не знала радостей,

как другие дети, и ее единственным удовольствием было поджидать старика фонарщика. Она любила смотреть, как его толстый фитиль раздувало ветром, когда он влезал на свою лесенку и зажигал фонарь. И вдруг так весело становилось кругом! Будто луч света пробивался в ее бедное маленькое сердечко!

– Герти! – раздался из-за двери грубый голос. – Ты сходила за молоком?

Девочка молча вскочила и спряталась за углом дома.

На пороге показалась старуха.

– И куда девалась эта глупая девчонка? – ворчала она, глядя по сторонам и недоумевая, куда могла исчезнуть девочка.

Долго пришлось бы ей ждать, если бы не соседский мальчишка. Он видел, как Герти спряталась, и указал женщине на угол, за которым притаилась девочка.

И в самом деле, Герти вскоре была извлечена из своей засады. Она получила одну пощечину за лень, другую за непочтительность (потому что сделала гримасу старой Нэнси Грант) и была послана за молоком на ближайшую улицу.

Герти бросилась бежать: она боялась, что фонарщик придет без нее. Как обрадовалась она, когда, возвращаясь, увидела, что он влезает на лесенку и зажигает фонарь. Девочка остановилась у самой лесенки и так залюбовалась вспыхнувшим огоньком, что не заметила, как фонарщик начал спускаться. Она стояла так близко, что фонарщик, спрыгнув с лесенки, сшиб ее с ног.

– Вот тебе раз! – воскликнул он. – Что это тут такое? – и нагнулся, чтобы поднять девочку.

Но Герти привыкла к пинкам и побоям; она была уже на ногах.

Вот только все молоко пролилось…

– Ну, вот это плохо! Что же мама-то скажет? – говорил старик, глядя на девочку. «Какой странный ребенок!» – подумал он про себя. – Ну, не бойся! Она не будет очень строга к такой малютке, как ты, не правда ли? Бодрее, моя крошка! Не беспокойся, если она и поворчит немного. Я принесу тебе завтра одну вещь, которая доставит тебе большое удовольствие. Но я не ушиб тебя? Что ты делала возле моей лестницы?

– Я смотрела, как вы зажигали фонарь, – сказала Герти. – Мне не больно, лучше бы молоко уцелело!..

В эту минуту на улицу вышла Нэнси Грант. Увидев пролитое молоко, она накинулась на Герти и, ругая ее на чем свет стоит, втолкнула в дом. Фонарщик пытался заступиться за ребенка, но старуха захлопнула дверь у него перед носом. Долго еще она ругала и била несчастную девочку, пока наконец не заперла ее на ночь на чердаке. Бедная маленькая Герти! Нэнси отняла у нее и ту черствую корку, которую обычно давала ей на ужин.

Мать Герти умерла в доме Нэнси Грант пять лет тому назад. Муж Нэнси жалел Герти и, отправляясь в плавание, уговорил жену оставить ребенка у себя до его возвращения. С тех пор о нем не было никаких известий, а Нэнси, хотя и не любила девочку, все же не решалась отдать ее куда-нибудь, боясь пересудов.

Когда Герти очутилась на чердаке, где было совсем темно, – а темноты она боялась больше всего на свете, – девочка сначала стояла молча, потом вдруг заметалась и начала кричать, изо всех сил пытаясь выломать дверь:

– Я ненавижу вас, Нэнси Грант! Старая Нэнси, я вас ненавижу!

Несмотря на шум, никто не пришел. Мало-помалу она утихла, бросилась на свое жалкое ложе, закрыла ручками лицо и зарыдала так, будто ее сердечко было готово разорваться. Она плакала, пока совсем не обессилела; постепенно всхлипывания стали реже, и, наконец, она успокоилась. Тогда она отняла руки от лица, судорожно сжала их и стала глядеть в маленькое оконце над кроватью.