Чтение онлайн

— Скажи-ка, Арно, почему ты в одной рубашке: ведь на улице холодно. Где твоя куртка? Ну, та, бежевая, уже довольно поношенная, в какой ты все время ходишь.

Перед глазами Лекюийе снова проходит сцена с клошаром в подвале, и он пытается усмирить нахлынувшие эмоции, пока они не захлестнули его с головой.

— Я зацепился за гвоздь, когда ездил к клиенту, она порвалась.

Да Сильва идет к шкафу и, порывшись там, достает длинную темно-синюю куртку из плотной ткани.

— Вот примерь. Мне кажется, она тебе слегка великовата, но если надеть под нее свитер — будет в самый раз.

Лекюийе облачается в куртку, застегивает ее, поднимает воротник, сует руки в карманы и бормочет слова благодарности, смотря при этом на Да Сильву снизу вверх своим неподвижным

взглядом. Поведение Лекюийе производит на старого водопроводчика все такое же странное впечатление. «Маленький человек, почти тщедушный — и, однако же, я его боюсь, — размышляет он, оглядывая Лекюийе в новом наряде. — Есть о чем подумать, есть о чем подумать… да нет, ничего», — заключает он, но вслух ничего не высказывает.

И продолжает с наигранной радостью в голосе:

— Ну вот, теперь тебе есть что носить до весны. В феврале и в марте в Париже частенько бывают холода, а эта куртка защитит тебя от них. Я уже и не помню, кому она принадлежала раньше. Ладно, вот твой список вызовов на завтра. Начинаешь работать в десять тридцать. Кажется, в девять ты идешь к своему доктору, верно?

— Да, так и есть.

Лекюийе отмечает про себя, что Да Сильва предпочитает говорить «твой доктор» вместо «твой психиатр».

Оказавшись на улице, Лекюийе идет медленно, словно размышляет о чем-то. Ему вполне комфортно в новой куртке. Поднятый воротник закрывает шею, а карманы достаточно глубоки, чтобы положить туда карты, монеты и разные вещички, помогающие ему заманивать детей. Внезапно ему становится совершенно ясно: «Водопроводчик мне не доверяет, нужно быть крайне осторожным».

Восемь часов вечера. До своего квартала он добирается только в сумерках. Унылое серое небо без облаков, целый день висевшее над городом, и холодный ветер не располагали парижан к прогулкам. Бют-о-Кай, сохранивший своеобразный пасторальный дух предместий, — это густонаселенный квартал тринадцатого округа, и мест для парковки тут довольно мало. Лекюийе едет медленно. Он помнит, что нельзя обращать на себя внимания или бросать машину где попало — например на пешеходном переходе, — даже несмотря на то что ночью вероятность попасть на штрафстоянку мала. Покружив по улицам, он наконец отыскивает место на бульваре Бланки, в нескольких сотнях метров от своего дома. Покупает пиццу. После ужина он закроется в палатке со своей коллекцией. Лекюийе входит в подъезд ветхого здания и поднимается к себе на второй этаж. Каждый раз, подходя к дверям квартиры, он ощущает как бы покалывание в сердце, некое беспокойство и тревогу. В тот момент, когда он намеревается вставить ключ в замок, до него доносится разговор на площадке верхнего этажа.

Говорят, судя по тембру голоса, две пожилые женщины. Он прислушивается. Они жалуются друг другу на тошнотворные запахи: если так будет продолжаться дальше, они вызовут санинспекторов. Лекюийе застывает на месте с широко раскрытым от удивления ртом и вытаращенными глазами.

— Мое мнение — что этот запах идет со второго этажа, ну, знаете, я имею в виду того месье, сидевшего в тюрьме. Но я, конечно, ни малейшего желания не испытываю идти к нему и звонить в дверь.

— Я тоже, — поддакивает вторая.

Две женщины расходятся, Лекюийе слышит, как хлопают двери.

Паника. Маленький человек входит в свою квартиру. «Черт возьми, так ты скоро попадешься!» Можно было бы, конечно, пренебречь этими запахами, но ведь они могут привлечь к нему внимание. Он заглядывает на кухню, то есть в помещение, считающееся таковым. Глядя на свалку мусора, быстро подсчитывает, что мусора здесь мешков на тридцать. Если выносить по паре, придется сделать пятнадцать ходок к контейнерам — на это потребуется около часа. Он снимает куртку и принимается за мешки.

Не прошло и часа, как кухня пустеет, остается лишь стойкий запах; Чтобы он быстрее выветрился, Лекюийе открывает окно. В квартире воцаряется ледяной холод. Маленький человек не зажигает свет — только телевизор, работающий нон-стоп, сутками напролет, распространяет по комнате бледное мерцание. Лекюийе замерз,

он надевает куртку, поднимает воротник и, устроившись в кресле, в котором прежде обычно сидела его мать, поглощает свою холодную пиццу, завороженно уставившись в телевизор. Там показывают какой-то фильм. Если бы его спросили, что за фильм и о чем там идет речь, он бы затруднился ответить. Около часу ночи он наконец встает с кресла, закрывает окна, снимает куртку, отправляется в свою спальню, берет коллекцию и залезает в палатку. Он с трудом там помещается, но это единственное место, где ему хорошо. Маленький человек осторожно открывает коллекцию, страницы, изготовленные после убийства тех шестерых мальчиков. И вспоминает о двух других. Тогда ему пришлось прервать начатое — совсем как сегодня утром.

Ласково, еле слышно он бормочет;

— Это ведь не повторится, правда, мой маленький Арно?

Маленький человек включает надетый на голову фонарь, что позволяет ему соблюдать одновременно три условия; комната остается во мраке, в палатке светло, а руки его свободны. Он с вожделением рассматривает страницы, а правой рукой тихонечко поглаживает правые страницы, чтобы ощутить их неровности. Эти прикосновения уносят его в далекое прошлое, вызывают сильную дрожь. Лекюийе, закрыв глаза, вновь переживает каждое мгновение, проведенное с жертвами. Он помнит всех детей. Имена он узнавал уже после того, как все свершалось, и спешил записать их вверху на правой странице — странице эмоций.

Лекюийе, находясь в состоянии, близком к трансу, слышит голоса детей: «Дядя, как ты делаешь этот фокус? Дядя, куда ты меня ведешь? Дядя, мама не разрешает мне ходить с чужими. Я боюсь, отпусти меня. Отпусти мою шею, мне больно».

Лекюийе, чувствуя, как желание его растет, спокойно закрывает свою коллекцию, несмотря на дрожь во всем теле. На сей раз ему никто не помешает. Он знает, как действовать. Полиция никогда его не арестует. Он уже убил шесть мальчиков — а флики ничего не нашли. Если бы они проведали о его предыдущих преступлениях, то знали бы, где его искать. Лекюийе слишком разволновался, чтобы лечь в постель и заснуть. Он берет в руки колоду карт, усаживается за стол в гостиной и, закрыв глаза, играет с этими пятьюдесятью двумя картами, развлекаясь тем, что быстро-быстро их тасует. Не открывая глаз, он раскладывает карты на столе веером, а потом одним щелчком переворачивает их все вместе. Наконец, раззадорившись, Лекюийе открывает глаза. Сначала он сосредоточенно мешает карты, затем сдает их невидимым игрокам. Он знает, какие именно карты кому попадают. Нет никого проворнее его в шулерстве. Однако эта ловкость в тюрьме чуть не стоила ему жизни. Заключенные предложили ему сыграть партию в покер, желая заполучить его сбережения. Будучи по природе осторожным, Лекюийе воздерживался от какого-либо рода красивых жестов при раздаче карт и во взятках. Только выигрывал он почти все время, так как, будучи удивительно талантливым шулером, знал, какие у противников карты, не глядя в них. В конце концов он получил сбережения троих игроков. Тогда один из них встал и достал из ботинка лезвие ножа — короткое, но устрашающе заточенное. И сказал ему просто:

— Мы продолжим играть, но ты все спустишь, иначе я тебя выпотрошу, как кролика.

Лекюийе ничего не ответил, просто встал из-за стола, оставив свой выигрыш, и поклялся никогда больше не играть в карты в тюрьме. Нередко по ночам, прежде чем заснуть, он представлял себе, как играет в покер и всех обирает, ничем не рискуя.

Но теперь, на свободе, расклад поменялся. Карты у него в руках, и он сам их всем сдает. Включая полицию. Лежа на постели, одетый, приняв позу зародыша и зажав руки между коленями, он смутно чувствует, как в нем растет особого рода могущество. Глаза его широко открыты и неподвижно смотрят в темноту. Он вспоминает разговоры, слышанные им в тюрьме. Он многому научился от заключенных, хотя почти никогда ни с кем не разговаривал за все время отбывания срока. Он только слушал. И фиксировал услышанное в своей уникальной памяти. Один день отложился в его голове особо. С тех пор прошло два или три года. Время для него решительно ничего не значит.