Чтение онлайн

– А как же наша взаимовыручка?! – заорал Вася, едва не сбив в дверях Фокину с подносиком в руках. – Как же взаимопомощь?!

– Ваш… какао-порошок, Василий Петрович, – пробормотала самозванка.

От этого можно было сойти с ума. Севка в бешенстве захлопнул дверь и, прижавшись к ней спиной, минут пять приходил в себя.

– Когда, говоришь, бельё спёрли? – громко спросил он, когда дыхание восстановилось.

– Я всё записала, – пропела Фокина из-за двери.

– Все данные о происшествии у твоей секретарши! – рявкнул Лаврухин.

– Вот пусть она трусы и разыскивает! – в конец разозлился

Ссека.

– Уже! Уже ищу! – радостно отозвалась мисс Пицунда чёрте какого года.

Севка крепко выругался, открыл сейф и начал пересчитывать деньги.

Папаня не взял трубку утром, не ответил в обед, а вечером телефон сообщил, что абонент недоступен.

Бывало, конечно, что папаня оставлял аппарат в сторожке, или забывал зарядить – никакого криминала тут не было, ведь папаня же не премьер-министр, – но Севка всё равно вдруг забеспокоился.

Однажды Фокин-старший и вовсе обронил мобильник в могиле, которую рыл, и пришлось покупать новый, потому что покойника уже похоронили, так что, может быть, и сейчас…

Севка в третий раз заказал сто грамм виски со льдом и стакан сока манго, хотя больше всего на свете не любил мешать виски с соком и льдом. Он пытал себя этой смесью уже часа два или три, в ресторанчике «Санчо Панса».

Почему «Санчо Панса»?

Почему не «Дульсинея», например, или «Ветряные мельницы»?

Понятно, что «Дон Кихот» – банально, скучно и с намёком на испанскую кухню, о которой тут никто понятия не имел. Впрочем, суп «гаспачо» в меню всё-таки был, значит, что-то испанское в этом заведении всё же присутствовало.

– Принесите, пожалуйста, мне гаспачо, карпаччо и басмаччо [2] , – попросил Севка официанта.

– Гаспачо закончилось, карпаччо не держим, а басмаччо вообще не по нашей части, – поклонился официант.

– Слышь, Санчо, – схватил его за рукав Севка, уже порядком поднабравшийся, – ну если у вас даже басмаччо нет, то принеси хотя бы канапе из желтопёрого тунца с шафрановым блином.

– Какой вы гурман, однако, – удивился официант и, наклонившись, доверительно сообщил Севке на ухо: – Должен вас огорчить, все желтопёрые блины улетели на юг. Не сезон! Может, картошечку фри закажете?

– А у неё сезон? Она не улетела на юг?

– Часть улетела, но часть осталась. Специально для вас.

– Тащите.

Официант ушёл за картошечкой, а Севке вдруг сильно взгрустнулось.

Время уходило бессмысленно и бездарно, говорухинские деньги проедались и пропивались, а из работы была только слежка за двумя блудливыми мужьями и одной неверной женой. Ни одного тебе интересного дела. Ни одной собаки Баскервилей

или хотя бы убийства на улице Морг [3] .

Не дождавшись картошки, Севка встал и, пошатываясь, пошёл к выходу.

На улице шёл мелкий, противный дождь, но Фокин с удовольствием подставил ему лицо, чтобы освежиться после виски со льдом и омерзительного сока манго. Можно сказать, что с Севкой приключилась хандра – мелкая, пакостная хандра, такая же, как этот противный дождь.

Было поздно, темно, одиноко и неуютно в собственном пьяном, расхлябанном теле.

Севка нашёл в парке пустующую карусель и, оседлав какого-то конька-горбунка, сильно раскрутился, отталкиваясь от земли ногами.

Ночь, дождь, карусель и хандра – что ещё нужно для молодого и холостого сыщика?..

Дождь усилился. Севка громко спел «Оле, оле, Россия, вперёд!», ещё сильнее раскрутил карусель и… позвонил Шубе.

Он всегда ей звонил, когда – ночь, дождь и хандра…

Шуба фантастически тонко и умно справлялась с этим холостяцким коктейлем – знала, о чём говорить, как молчать, что пить и чем заедать эту хандру, ночь и дождь…

– Шуба, – всхлипнул он в трубку, – я немедленно еду к тебе.

– Ты пьян?

– Я… расстроен. Виски оказался паршивым, манговый сок отдавал редькой, а желтопёрые тунцы улетели на юг. Шурка, нужно срочно со всем этим что-то делать! Жарь картошку и доставай солёные огурцы. Я еду.

– Подожди! – крикнула Шуба прежде, чем он успел отключиться. – Я переехала…

– Что ты сделала?

– Сменила место жительства.

– Твою мать. Это шутка?

Шурка сто лет жила на одном месте, в однокомнатной хрущовке, доставшейся ей от матери.

– Это не шутка. Я переехала на улицу Туманную, в высотку. Квартира триста пятнадцать.

Севка длинно присвистнул.

Высотный дом на улице Туманной считался элитным. Квартиры там стоили бешеных денег, а, судя по номеру «триста пятнадцать», Шуба переехала не просто в квартиру, а в пентхауз, который стоил ещё дороже.

– Папашка блудный квартирку подбросил? – мрачно поинтересовался Севка.

– Да. Он решил, что я ужасно живу, и купил мне трёшку под небесами. Семнадцатый этаж, представляешь?

– Если честно, то слабо. Ты – на семнадцатом этаже? В трёшке? Тебе там не страшно?

– Нет, мне тут прикольно. К хорошему быстро привыкаешь.

– Шуба… боюсь, я теперь недостаточно хорош для тебя.

Шурка захохотала.

– Похоже, виски действительно был паршивым, – сказала она. – Первый раз ты усомнился в своей привлекательности! Купи большой ананас и приезжай.

– Шуба… – Она нажала отбой, а он хотел ей сказать, что очень любил её однокомнатную хрущовку с простреленной дверью и вечно падающим раздвижным креслом.