Чтение онлайн

Шли приготовления к похоронам. Глашатаи на перекрестках объявляли о кончине Франческо Бельтрами. Среди бедняков нижних кварталов отбирали плакальщиков. Им раздавали просторные черные одеяния с капюшоном. После похорон они смогут сшить себе из них приличные платья. Всякая пышность была запрещена, похороны ничем не должны напоминать празднество. По традиции на стол подавалось только два блюда. Единственное, что отличало одни похороны от других, это присутствие на церемонии тех или иных персон.

В дом шли все новые и новые посетители – друзья и просто любопытные.

Известие о трагической смерти негоцианта распространилось по городу быстрее, чем о том оповестили глашатаи. Оно пронеслось по улицам со скоростью ветра, и народ устремился во дворец Бельтрами, чтобы проститься с ним. Тем, кто пришел сюда впервые, представился к тому же удобный случай полюбоваться роскошью его жилища. К счастью для Фьоры, капитан Савальо, которого Лоренцо прислал для охраны ее дома, не пропускал всех без разбора, не проявляя при этом особой деликатности.

– Если бы я тут не наводил порядок, – сказал он Леонарде в ответ на ее замечание по поводу его обхождения с посетителями, – то все городские проститутки и распутники были бы уже здесь. Они переодеваются по очереди в приличное платье и с добродетельным видом приходят сюда, чтобы поглазеть на богатый дом. Но, к несчастью для них, я почти всех их знаю в лицо!

Вслед за Лоренцо Великолепным пришел Лука Торнабуони. Фьора, уже приготовившись к обороне, ожидала пылких признаний в любви и немедленного предложения руки и сердца. Однако молодой человек подошел сначала к покойному, затем низко склонился перед Фьорой и произнес лишь следующее:

– Позовите меня, если вам понадобятся услуги верного друга, готового сделать все возможное, чтобы облегчить ваше горе.

Фьора была ему благодарна за участие и такт. Вдруг совершенно неожиданно для самой себя она протянула ему руку со словами:

– Спасибо, Лука! Я буду помнить об этом…

К большому удивлению Фьоры, вскоре в комнату вошли Симонетта и Марко Веспуччи в сопровождении кузена Америго. Как всегда, яркая и сияющая, несмотря на траурное платье, которое ей пришлось надеть из уважения к обстоятельствам, Звезда Генуи с нежностью и волнением обняла и поцеловала Фьору, чем ее очень тронула.

– Скоро вам покажется так одиноко в большом дворце, – сказала Симонетта, обращаясь к Фьоре. – Почему бы вам не пожить некоторое время со мной? Нам с вами никогда не приходилось подолгу разговаривать, но мне хотелось бы, чтобы вы относились ко мне как к старшей сестре или, по крайней мере, как к подруге…

Фьора в искреннем порыве благодарности поцеловала Симонетту. Она даже немного устыдилась… Как она ненавидела эту восхитительную молодую особу, которую она не так давно – два месяца тому назад – считала соперницей!.. Или два столетия тому назад! Действительно, ничто не мешало теперь супруге Филиппа Селонже, даже если он ею и пренебрег, стать подругой Симонетты. Вдруг Фьора с горечью вспомнила о предсказании грека, пожелав всем сердцем, чтобы оно не сбылось…

Марко Веспуччи подтвердил приглашение своей супруги, но его кузен Америго, постоянно витающий где-то в облаках, вызвал некоторое замешательство. Повернувшись спиной к Фьоре, он учтиво поцеловал

руку Леонарды, которая чуть не прыснула от смеха. Положение спасла Симонетта: устремив печальный взгляд в потолок, она быстро увлекла рассеянного кузена из комнаты, где лежал покойник.

Как вихрь, ворвалась в комнату Кьяра, которую рано утром дядя отправил на виноградники в Сан-Джервазио. За ней шли толстая Коломба и слуга, несший сундук с вещами.

– Я не покину тебя больше! – заявила Кьяра, обнимая Фьору. – Я буду жить возле тебя столько, сколько тебе потребуется. И не пытайся меня переубедить! Сердце подсказывает мне, что ты еще многие месяцы будешь нуждаться в поддержке.

Не дожидаясь ответа, она опустилась перед траурным ложем на колени и, закрыв лицо руками, погрузилась в молитву. Это неожиданное проявление нежности и заботы согрело сердце Фьоры. Какой-то момент, забыв обо всем, она смотрела на коленопреклоненную подругу, затем вернулась к изнурительной обязанности отвечать всем входящим в комнату на слова соболезнования.

Усталость нарастала, но Фьора понимала, что самое трудное еще впереди. Если не произойдет чуда, то ей предстоит вскоре принять эту ужасную Иерониму, а Фьора была уверена, что именно она направила руку убийцы… Фьора надеялась только на то, что в скорбной обстановке траура Иеронима не осмелится потребовать ответа на позорное предложение о браке, сделанное ею накануне. Плохо же она знала эту даму, чтобы так подумать…

Иеронима явилась вечером, наполнив дворец громкими рыданиями и причитаниями во весь голос. От этого шума кожа Фьоры покрылась мурашками. Она вышла из комнаты, намереваясь встретить своего врага в галерее. У смертного одра остался художник Сандро Боттичелли. Он пришел рано и, заливаясь слезами, тихо сидел в углу комнаты и делал последний карандашный портрет человека, уверовавшего в его гениальный талант.

Фьора приняла решение: она не позволит Иерониме войти в комнату, где покоится тело ее отца.

Вид Иеронимы, окутанной темными тканями наподобие римской матроны и с залитым слезами лицом, вызвал у Фьоры глубокое возмущение. Ей хотелось закричать, вышвырнуть вон это чудовищное воплощение лицемерия. Но Кьяра удержала ее:

– Даже если у тебя есть основания поступить так, как ты решила, надо ее принять.

– Я не хочу, чтобы она приблизилась к моему отцу! – воскликнула Фьора.

– Ты не можешь ей это запретить. Она из этой семьи. Ты не должна дать повода порицать тебя.

Сдержав свои чувства, Фьора молча кивнула головой и сама открыла дверь перед Иеронимой. Та бросилась в комнату с криками:

– Где ты, Франческо! Никогда теперь ты не узнаешь, как ты мне дорог, как дорог…

– Мне кажется, наоборот, там, где он сейчас есть, мой отец прекрасно разберется в чувствах каждого из нас! – сухо сказала Фьора, не в силах более молчать. – Прошу тебя, кузина, умерь выражение… твоей скорби! Мой отец не любил выставлять чувства напоказ…

– Ты говоришь о том, чего не знаешь! Мы, флорентийцы, даем волю нашим чувствам как в радости, так и в печали! Но чтобы понять это, надо быть нашей крови…