Чтение онлайн

Раз в три-четыре дня я отправлялся с ними, и проводил занятия с юнкерами. Прапорщик Немно учил их фортификации, а недовольных я посылал к поручику Усвятскому для слушания лекций по защите от отравляющих газов. Этого боялись все, посему на дисциплину жаловаться не приходилось. Кое-кто из юнкеров обучался в свое время пластунской борьбе, и я организовал группу желающих выкручивать руки-ноги ближнему своему.

Конечно, свободное время располагает к свободным мыслям, и мне приходилось часто отвечать на вопросы. Порою это было нелегко, но утешал себе тем, что нижние чины обращаются с вопросами ко мне, а не к эмиссарам большевистского подполья.

Более всего их волновал, конечно, вопрос о заключении мира. Почему-то

в эту весну весь Крым, особенно Крым тыловой, был уверен, что мир вот-вот подпишут. Пересказывали даже условия: свободная торговля, обмен представителями на уровне консулов (все настаивали почему-то именно на консулах), взаимная амнистия, право передвижения через границу и передача нами части Черноморского флота. Не знаю, были ли это обыкновенные фантазии, или Барон и в самом деле стремился добиться от большевиков чего-то подобного. Посредниками и гарантами должны были выступить Франция, Великобритания и отчего-то Греция.

Бывших красных героев более всего волновал вопрос о том, будет ли в договоре статья о выдаче таких, как они, в лапы «чеке». Юнкеров же заботил, в основном, принцип – допустимо ли заключение мира с жидо-большевистской сволочью.

Повторюсь: ни тогда, ни сейчас я ничего не знал и не знаю о деталях переговоров. Правда, еще в апреле прошел слух, что Великобритания отказалась посредничать, а Франция предложила подождать до окончания Польской войны, но верить ли этому – никто не знал. Обычно я отвечал, что заключение мира, на мой взгляд, вполне допустимо и даже полезно. Хотя бы из тех соображений, что Рачья-Собачья красная армия к тому времени достигла пяти с половиной миллионов, а мы в Крыму не могли прокормить даже нашу шестидесятитысячную Русскую Армию. Но в мир верилось слабо. Свободный русский Крым был бы постоянным соблазном для граждан большевистского Города Солнца. Скорее, переговоры были нужны красным для нейтрализации Русской Армии во время Польской войны, а Барону – для выигрыша времени.

Польская война – еще одна вечная тема албатских разговоров. Трудно было определиться – поляки формально напали первыми, и генерал Брусилов призвал всех русских патриотов поддержать большевистское (национальное!) правительство. Но сочувствовать комиссарам мы тоже не могли. В целом, я был на стороне поляков, а точнее, на стороне всей Европы, которая в эти месяцы почуяла на своем затылке дыхание Ее Величества Мировой Революции.

Конечно, вопросы задавались не только нижними чинами. Офицеры также часто расспрашивали меня, будучи в странной уверенности, что большее число звездочек на моих вытертых погонах дает их владельцу доступ к кладовым знаний. Особенно приставал ко мне прапорщик Геренис. Его интересовало буквально все – от истории Крыма до подробностей боев под Стоходом. Вдобавок, он увлекся топографией и, получив наставления от прапорщика Немно, начал в свободное время снимать подробный план окрестностей Албата, рискуя попасться патрулям в качестве красного шпиона.

Прапорщик Геренис был очень похож на тех молодых офицеров, которых я успел повидать в Германскую, да и потом, в годы Смуты. Вначале я удивлялся, почему они так много спят, но потом понял. Война – тяжелая штука, и молодым ребятам трудно выдержать то, к чему привыкли люди постарше. Он, как и следует из фамилии, был литовец родом из Вильны, их семья эвакуировалась в Питер еще в 15-м. Затем, в начале Смуты, отец попытался вывезти семью на юг, но где-то у Синельниково эшелон попал в самую гущу боя между калединцами и отрядами Сиверса. До Ростов Геренис-младший добрался один, нашел там каких-то знакомых и прожил у них до лета 19-го, после чего оказался в юнкерском училище. Как раз в декабре, когда мы держали оборону у Токмака, ему, как успевающему в учебе, присвоили звание прапорщика.

Геренис изъяснялся по-русски с приятным акцентом, чуть растягивая гласные, и нам

порой доставляло удовольствие чуток его поддразнивать. Прапорщик (добрая душа!) только улыбался. Впрочем, никто из нас его не обижал, выражаясь юнкерским языком, не «цукал». Геренису не исполнилось еще и двадцати, а сколько таких ребят мы уже оставили под Екатеринодаром, под Ростовом, в Донбассе! К тому же, на фронт он попросился сам, и не на пороге победы.

Иногда мне кажется, что я снова слышу знакомое: «Владими-и-ир Андрееви-и-ич!» А может – не кажется?

Через несколько дней выяснилось, что прапорщик Геренис не хуже Немно играет на гитаре. Геренис предпочитал романсы. Голоса ему не хватало, но он пел, что называется, с душой.

Моей роте всегда везло на офицеров. Жаль, что цыган и литовец попали в отряд только сейчас, когда уже ничего нельзя изменить. Годом бы раньше – и кто знает...

Где-то через неделю штабс-капитан Докутович съездил в Карасубазар за семьей и снял отдельный домик, на время поручив свою роту заместителю, мрачному неразговорчивому поручику Петренко. Результатом этого стало исчезновение двух нижних чинов, которых мы целый день искали по горам, а обнаружили на следующее утро в самом Албате в совершенно непохмеленном виде – герои загостились у какой-то вдовушки.

Это случилось, если верить моему дневнику, 14 мая, а 15-го в Албат понаехало не меньше взвода каких-то больших шишек не ниже полковника в мундирах такого дорогого сукна, что за версту несло интендантством. Затеивалась очередная инспекция, и я от греха подальше увел роту к Бахчисараю. У Тепе-Кермена мы устроили небольшие маневры, причем прапорщик Немно, обороняясь против двух других взводов, умудрился подчистую разгромить прапорщика Герениса и пал в неравной схватке с поручиком Усвятским, который заманил победителя в небольшое ущелье и устроил второму взводу Тразименское озеро. В Албат мы не спешили, а посему прошлись, не торопясь, к селу Баштан и там подождали до вечера у маленького озера. Прибыв в Албат в полной темноте, мы надеялись, что мундиры дорогого сукна уже укатили. Однако, прямо у нашей камеры N3 меня нетерпеливо поджидал штабс-капитан Докутович со срочным приказом явиться в комендатуру.

Я почесал в затылке, на всякий случай велел поручику Усвятскому присмотреть за ротой, и отправился выполнять приказ.

Комендатура располагалась в большом двухэтажном доме рядом с базаром. Дежурный сообщил мне, что комендант уехал с комиссией, а меня ждет какой-то капитан, прибывший сюда днем из Севастополя. Еще более удивившись, я прошел в приемную, где за столом, спиной ко мне, сидел офицер в тылового вида кителе и читал газету, ежели не запамятовал, «Великую Россию».

Я стоял в дверях, прикидывая, из какого ведомства может быть сей капитан. Признаться, на ум приходило только одно ведомство, от которого в любом из двух вариантов – белом и красном – я всегда старался держаться подальше. Я пересчитал все свои возможные грехи за последние годы и рассудил, что расстрел перед строем – это будет еще по-божески. Впрочем, до мысли немедленно перебежать к краснопузым я дойти не успел, поскольку капитан, почуяв мое присутствие, изволил обернуться, и передо мною предстала довольная круглая физиономия с небольшими усиками. Физиономия широко улыбнулась, капитан вскочил и полез обниматься.

Итак, поздно вечером 15-го мая в приемной коменданта Албата обнялись два харьковчанина, два бывших студента Харьковского Императорского университета, видевшиеся в последний раз в неправдоподобно далеком теперь ноябре 17-го. Передо мной был капитан Егоров, Алексей Николаевич, Лешка, бывший студент юридического факультета и гроза харьковских барышень. Лешка хлопал меня по спине, язвил по поводу моей бороденки и требовал немедленного доклада, во-первых, о женской половине албатского населения, а во-вторых, где это я шлялся все эти годы.