Флаг миноносца
Шрифт:
Солнце опускалось, но жара не ослабевала. Во всех батареях уже были потери. Арсеньев и не помышлял об отходе. Теперь он чувствовал себя уверенно, как в боевой рубке корабля. Однако напряжение этого дня давало себя знать. Люди заметно устали. Яновский решил пройти по батареям. У Николаева все было в порядке. Возвращённая боевая машина встала в строй. Комиссар подошёл к орудию Шацкого. Моряки работали лопатами. Они подрывали землю под колёсами машин, чтобы можно было вести огонь прямой наводкой.
«Вот когда пригодился совет генерала Назаренко», — подумал Яновский. Этот бой
— Сергей Петрович, давай-ка подымем флаг, — предложил он.
Через несколько минут Флаг миноносца взвился на длинном шесте. Его увидели на огневых позициях всех батарей.
Клычков, только что закончивший наводку по новому ориентиру, толкнул локтем второго наводчика:
— Гляди, наш флаг!
Тот кивнул головой:
— Ясно. Стоять здесь будем до последнего.
— Ничего не попишешь, браток. Ростов!
У комендора с лидера «Ростов» были те самые мысли, что и у капитан-лейтенанта Арсеньева.
Земсков тоже увидел, как над КП поднялся Флаг миноносца. В это время он направлялся в санчасть, чтобы сменить промокшую повязку. Санчасть помешалась за холмом, в хатенке с сорванной крышей. У завалинки лежал на плащ-палатке матрос. Вытянутые ноги в кирзовых сапогах казались непомерно большими. Лицо было закрыто бескозыркой. Волосы чуть шевелились под ветром.
— Только что умер, — пояснил Юра Горич. — Как ты?
— Все в порядке. Не мешало бы сменить повязку, пока есть возможность.
В сторонке, под деревом, сидел на земле, обхватив голову руками, лейтенант Рощин. Рядом валялась его пустая кобура.
— Ты что здесь делаешь? — спросил Земсков, скидывая гимнастёрку. — Ранен?
Рощин недружелюбно посмотрел на него:
— К сожалению, не ранен, товарищ начальник разведки. Арестован.
Из домика вышла Людмила. Земсков укоризненно взглянул на неё:
— Из-за вас! — он кивнул в сторону Рощина.
Девушка начала разматывать пропитанные кровью бинты Земскова. Её прикосновения были лёгкими и осторожными. Земсков почти не чувствовал боли, но она при каждом обороте бинта шептала:
— Терпи, мой хороший, ну ещё минуточку…
Её волосы касались то лица, то руки, то плеч Земскова. Он, может быть, сказал бы Людмиле что-нибудь хорошее, когда она закончила перевязку, но снова заработали гвардейские батареи — все три сразу. Огонь танков усилился. Разрывы их снарядов по ту сторону холма слились в сплошной грохот. Земсков успел только сказать:
— Спасибо! — и быстро пошёл по склону холма, заросшего чертополохом.
— А мне-то что делать? — крикнул ему вдогонку Рощин.
Земсков обернулся:
— Иди на любую батарею, подавай снаряды.
— И то дело. Все лучше, чем здесь, — вздохнул Рощин. Он подобрал свою кобуру и вразвалку пошёл за Земсковым. Людмила проворчала ему вслед:
— Юбочник! Моряк называется…
На командном пункте Земсков увидел незнакомого генерала с артиллерийскими эмблемами.
— Отходите за водный рубеж, — говорил генерал Арсеньеву. — Мы не можем рисковать вашим дивизионом.
— Но
Стоявшая под холмом батарея ударила прямой наводкой, и все увидели, как загорелось ещё несколько танков.
— Делайте, как хотите! — согласился генерал. — Вы, видно, остановите самого черта.
Арсеньев проводил генерала до машины и снова вернулся на свой командный пункт. Стемнело. Теперь вести огонь всем дивизионом было нецелесообразно. Батареи действовали самостоятельно. Из тёмной степи подползали невидимые танки. Они обнаруживали себя только вспышками орудийных выстрелов. Можно было продержаться и дольше на этом рубеже, но Арсеньев опасался, что дивизион в темноте обойдут с фланга. Батареи по очереди начали отходить к Ростову. Они отступали после каждого залпа, пока не оказались в центре города.
В путанице переулков боевая машина Шацкого отстала от батареи. Ростов горел. Фасад оперного театра с его колоннами и фронтоном, розовевшим в отблесках пламени, казался какой-то странной декорацией среди нагромождения щебня и вывороченных фонарных столбов.
Шацкий велел водителю въехать задними колёсами на высокую бровку тротуара. «Будем пока воевать сами», — решил он.
Тёмная площадь лежала перед ним. Сюда сходились пучком несколько улиц. Вскоре у выхода одной из них показался танк. Он остановился, осторожно поводя башней с длинным стволом, как зверь, который осматривается, выйдя на лесную поляну. Дрожащий блик из окна догоравшего дома освещал его приземистый бок.
— Полундра! — заревел Шацкий. — Все от машины! — И он рванул рукоятку на три контакта. Три огненные полосы прочертили площадь. От разрывов вздрогнули каркасы домов. Крупный осколок высадил лобовое стекло машины.
— Вот зараза! Так своими осколками побьёт, — проворчал Шацкий, вытирая лицо внутренней стороной бескозырки. Однако он продолжал вести огонь прямой наводкой, расстреливая в лоб каждый танк, выходящий на площадь.
Израсходовав все снаряды, Шацкий приказал бойцам залечь с противотанковыми гранатами вокруг машины, а сам отправился искать свою батарею. На соседних улицах шёл бой. То тут, то там грохотали гвардейские реактивные установки. У одной из них Шацкий увидел своего комбата.
— Расстрелял все снаряды. Машина и люди в порядке, — коротко доложил матрос.
— Добирайся сюда. Боезапас кончается, — ответил, не оборачиваясь, Николаев. — Скоро двинемся к Дону.
Когда во всем дивизионе не осталось ни одного снаряда, Арсеньев повёл свои машины к переправе.
4. ПЕРЕПРАВА
Высокий берег и все прилегающие улицы были запружены людьми и подводами. Близился рассвет. В побледневшем предутреннем небе плыли лёгкие, едва различимые облака. На востоке они уже алели. Тысячи людей тревожно всматривались в небо, боясь услышать шум приближающихся самолётов. Но пока слышен был только разноголосый гул толпы и рокот множества перегретых моторов тягачей и автомобилей, которые стояли впритык друг к другу, вперемежку с подводами и фургонами.