Финики
Шрифт:
– Здесь и так всё ясно. Сейчас мы будем колоть чурку. Возможно даже ножами.
Наследие Ильфа и Петрова живо даже в сознании уличных бойцов, но этот факт не так радует меня, как то, что сейчас придётся снова поставить себя вне закона. Откровенно говоря, мне плевать на закон, но ведь, что печально - ему не плевать на меня. Меня размораживает пацифистский ответ Георгия:
– Как скажете, господа. Пусть зайдёт за поворот.
Когда жертва, растопыривая ноги, как будто на них одеты сапоги-скороходы, начинает перевариваться тишиной в кишках подворотен, мы следуем за ним. Ощупывающий взгляд Алисы заставляет меня расправить
Кавказец оборачивается на топот и вопрошает:
– Ле-е? Жи...
Мои мечты разбились вместе с носом. Некстати вспомнился Гоголь, этот классический антисемит. Хач по-прежнему высился несокрушимым колосом. Шут стонет, согнувшись, на земле, подтягивая ноги к животу. Слава после того, как его бросили через плечо, ударился головой и лежал не шевелясь. Я познакомился с настоящим хуком справа, а не с той подделкой, что поет со сцены. Теперь только Алиса, сжимая в руках газ, с ненавистью смотрела на разъярённого кавказца.
– Эээ! Вы чё, скинхеды, да? Вам братву позвать?
Животные всегда очень последовательны и вот он уже кричит в дорогую сенсорную побрякушку:
– Гургенчик, подъезжай с братухами, - он называет адрес, - лее... тут я трёх скинов заломал. Напали на меня, да. Наказать надо. Давай, брат. Жду... Эээ, а ты русачка, чё стоишь? Ты с ними, да? А ну иди сюда.
Алиса начинает пятиться в поисках защитника. Ей овладел страх, и она не понимает, что даже прокричи она о помощи на людной улице, ни один русский не пришёл бы ей на помощь. Ни один. Так бывает, когда пандемия безразличия набирает критические обороты.
– Эй, черномазый, давай ПвП или зассал?
Моё хилое тельце пытается прикрыть Алису, и спустя пару злобных ухмылок, меня обхватывают сильные волосатые руки, и с хрустом впечатывают в твёрдую корку снега. В сознании лопается тонкий канатик, и я больше не могу встать. Алиса по-прежнему стоит, я шепчу:
– Ты тупая пизда! Беги отсюда!
Но она парализована, скована цепью страха. Что это? Почему так? Неужели всё, что она говорила мне той ночью, правда? Шут скулит, Слава и вообще не двигается, а вокруг никого. Только белые бельма запотевших окон, да вонючие трупы домов. Хач вальяжно подходит к Алисе, ещё чуть-чуть и он сделает с ней что-нибудь, до чего додумаются его примитивные мозги.
– Опа.
Из подворотни вышел мужчина. Сердце у меня ёкнуло, так как я ждал собратьев по разуму кавказца. Но это оказался обычный русский мужичёк, который, внимательно оглядев происходящее, сказал:
– Знакомая компания.
Я понимаю, что это тот самый мужик, к которому Шут докопался с куревом и пивом.
– Слушай да, представляешь, - размахивает руками хач, - это скины. Не видят, что важный человек шёл, напали на меня, ну я их и размотал.
Мужик деловито осматривает место ледового побоища и не состоявшихся рыцарей. Наши покорённые перочинные мечи лежат в серой каше наста. Хач
– Щас сюда мои братки подъедут, упакуем эту русню. Не по-человечески так делать, как эти русаки. У нас в Дагестане за такое нос могут отрезать, да.
Мужик кивает:
– Да, фашисты. Правильно, только так с ними и нужно.
В эту минуту я хочу во всём согласиться с Гошей, который корчится от боли в метре от меня. Отныне для меня трусость и русский - слова синонимы. Я больше ненавижу этого обычного серого мужичка, чем то горное животное. Хач гордо ходит по кругу, не обращая внимания на застывшую Алису, и отвешивает каждому из нас сильный пинок. Это круг победителя над треугольником побеждённых. Мужик ходит вокруг и цокает языком, попивая пиво из бутылки.
– Э, баба, иди сюда, кому говорю. Ты чё, дура чё ли? Иди сюда, когда тебе мужчина говорит.
Кавказец, выставив вперед голову, быстро подходит к Алисе и, хватая её за плечи, начинает трясти. Как только я пытаюсь встать, кто-то напускает в голову пехоту тумана, и я снова очухиваюсь лишь распластанным на земле.
– Эээ!
Мужик деловито допил пиво, пожевал губами и неожиданно быстро и ровно опустил бутылку на затылок разгорячённого борцухи.
Чаща ненависти была испита до дна. Вид плоского металлического донышка обескуражил нас. Если ты ненавидишь всех, значит, в первую очередь, ты ненавидишь себя. Сильный и самодостаточный человек просто не нуждается в таком защитном механизме. Осознание того, что что-то идёт не так, одновременно пробило нам череп и взболтало мозги. Слава пытается быть оратором:
– Мы гибнем. Все спиваются, скалываются, а чёрных с каждым днём всё больше. Они захватывают должности, строят бизнес, плодят детей, тогда как мы страдаем хренью.
Шут отвечает:
– Ну, значит рузке народ богоносец снова обосрался и начал есть своё дерьмо. Неужто ты хочешь быть защитником рузких? Если народ нужно защищать, то он уже при смерти. Пока рузке сами не захотят стать воинами, им ничего не поможет. Единственной целью нашей атаки должно быть государство.
Слава кривится:
– И как ты хочешь его атаковать? В интернете? Картинки рисовать? А как же быть с тем мужиком, который нас спас от хача? Он тоже терпила?
Гоша смеется:
– А кто вообще сказал, что я хочу воевать за рузке народ? Во мне сильна германская кровь и украинская, а рузке водички почти нету. Я не считаю эту страну ни своей родиной, ни тем, за что можно отдать свою жизнь. Пожалуй, только новый крестовый поход на Восток может спасти Рашку от загнивания.
С тех пор, как мы познакомились с Виктором Молчалиным, Гоша старается не вспоминать о нём. Ему неприятно думать, что русский человек остался ещё способен на что-то помимо пьянства. Вдвойне ему неприятно, потому что Виктор Молчалин оказался слесарем шестого разряда. Гоша ненавидел его не потому, что презирал пролетариат, а потому, что слесарь шестого разряда может зарабатывать себе жизнь не только трудом на заводе. Он переделывал газовые пистолеты в боевые. О чём, присмотревшись к нам, косвенно и сообщил Славе. Что и говорить, мы, скинувшись, сразу же приобрели один. Но Шут, когда у нас появился в руках инструмент настоящей политики, начал кривить душой ещё больше, чем дурацкой улыбочкой и карими германскими глазками.