Февраль
Шрифт:
— А где же охрана, где гвардейский экипаж? — спросила я.
— Экипаж ушел в город,— ответила государыня,— и конвой его величества... Они совершенно ничего не понимают, в них вселился какой-то микроб. Но самое смешное — Кирилл ошалел. Это он привел экипаж в Думу и присягал ей...
— Кирилл Владимирович? — только и смогла спросить я.
— Ничего, ничего, Аня, там два течения: Дума и революционеры — это две змеи, которые отгрызут друг другу головы...
И она бросала и бросала в камин новые пачки бумаг. Отсветы огня прыгали по ее лицу, делая его еще
В этот вечер государыня собственноручно сожгла у меня в комнате шесть огромных связок своих писем ко мне, не желая, чтобы они попали в руки злодеев.
Николай Владимирович Рузский, 63 года, генерал-адъютант, генерал от инфантерии по генеральному штабу, главнокомандующий армиями Северного фронта. С апреля 1917 года в отставке. Расстрелян в 1918 году.
РУЗСКИЙ. Теперь мне предстояло встретиться с государем и сообщить ему о своем разговоре с Родзянко и о том, что династический вопрос поставлен ребром. Тяжкий крест этот предстояло нести одному. Я взял бумаги, ленту переговоров и, когда часы пробили половину десятого, направился к царскому поезду. Судя по тому, что около вагонов прогуливались Воейков, Фредерикс, Дубенский, Нилов и еще какая-то свитская публика, можно было предположить, что и государь уже проснулся.
Я попросил Воейкова доложить государю, что готов к докладу. Мы поднялись в вагон, Воейков ушел в царский вагон, а я начал прогуливаться по коридору. Воейкова долго не было, терпение мое истощилось, и я отправился разыскивать дворцового коменданта. Каково же было мое удивление, когда, войдя в купе, я застал Воейкова в разгаре работы: он вырезал из «Нивы» какие-то картинки, вкладывал их в рамки и развешивал по стенам купе. «Каков барин, таков и слуга»,— подумал я, вспомнив, что этим же любил заниматься и сам государь.
Увидев меня, Воейков как ни в чем не бывало весело встретил меня словами:
— А, ваше высокопревосходительство, пожалуйте, садитесь. Хотите чаю или сигарку? Устраивайтесь, где удобно... Вот, государь попросил вырезать из «Нивы», очень ему ландшафтик понравился, а я никак с рамкой не могу справиться, по-моему, кривовато... Он хотел напротив своего стола повесить...
Кровь бросилась мне в голову: забыл или издевается? Но зачем? В чем корысть? Повысив голос от негодования и волнения, я заявил:
— Господин Воейков, я в высшей степени удивлен, что в такие серьезные минуты вы заняты подобным вздором! Вы, видимо, забыли доложить обо мне государю, а я столько времени жду приема...
Воейков попробовал обидеться и возразил, что вовсе не его обязанность докладывать его величеству.
Тут я окончательно вышел из себя и чрезвычайно резко высказал:
— Ваша прямая обязанность как дворцового коменданта заботиться об особе государя, а настал момент, когда события таковы, что государю, может быть, придется сдаться на милость победителей... если люди, обязанные всю жизнь положить и своевременно помогать
Воейков побледнел, ничего не ответил, и через несколько секунд я был у государя, который, оказывается, давно уже ждал меня.
Я спокойно, стиснув зубы, страшно волнуясь в душе, молча положил перед государем ленту своего разговора с Родзянко.
Государь быстро пробежал ленту и, изменившись в лице, откинул ее. Потом встал с кресла и приблизился к окну вагона. Я тоже встал. Прошло несколько мгновений, показавшихся мне вечностью. Государь молча смотрел в окно вагона, стараясь, очевидно, собрать свои мысли и чувства. Наконец, овладев собой, он вернулся к столу.
— Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, что ж, я готов на это... Но я опасаюсь, что народ мой этого не поймет... Я не держусь, пожалуйста... Но как же, как же: обвинят меня, что я бросил фронт... Я рожден для несчастья, я приношу несчастье России... Но почему, почему я должен слушать каких-то революционеров? У меня войска, у меня армия... Почему они меня так ненавидят? Я всегда думал о благе России... А революционеры потянут ее на Голгофу... Я не хочу своим отречением помогать им... не желаю!.. Регентом Михаила Александровича? Он может, он справится... Нет, народ мне этого не простит, народ любит меня...
Эта пытка продолжалась бы долго, если бы не внезапный стук в дверь. Я открыл с разрешения государя. Начальник моего штаба генерал Данилов стоял в дверях с телеграфной лентой.
— Срочная телеграмма от Алексеева!
— Прочтите! — приказал государь.
— Адресована всем командующим фронтами,— сказал Данилов, передавая мне ленту.
Я начал читать:
— «Войну можно продолжать лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича. Обстановка не допускает иного решения, каждая минута колебания повысит притязания...»
— И Алексеев...— вырвалось у государя.
Я продолжал читать:
— «Необходимо спасти действующую армию от развала. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству».
Когда я кончил читать, государь опять долго молчал, а потом спросил:
— Ну, а вы что думаете, Николай Владимирович?
— Вопрос так важен и так ужасен,— сказал я,— что я прошу разрешения вашего величества обдумать эту депешу, раньше чем отвечать. Посмотрим, что скажут главнокомандующие остальными фронтами.
Но богу был неугоден этот перерыв. Снова раздался стук в дверь. Когда я открыл, увидел генерал-квартирмейстера Савича с ворохом телеграфных лент.
— Ознакомьтесь, Николай Владимирович,— попросил государь.
Я углубился в телеграммы. Государь стоял в стороне и молча, с надеждой смотрел на меня, Данилов и Савич тоже стояли в стороне. Но никаких надежд в телеграммах не было. Я поднялся.
— Государь,— сказал я,— все командующие фронтами просят вас принести эту жертву во имя России.