Февраль
Шрифт:
— Садитесь, Александр Дмитриевич.
Протопопов пришел сам. Он знал, что ему угрожает, но он не выдержал «пытки страхом». Он предпочел скрыванию, беганию по разным квартирам отдаться под покровительство Государственной думы. Он вошел в Таврический дворец и сказал первому попавшемуся студенту: «Я Протопопов, арестуйте меня».
Я вернулся к себе, в кабинет Родзянко. Но что же это такое? И тут — «они»? Да, кабинет занят Советом с согласия председателя Государственной думы Родзянко. Помилуйте, а где же «мы»?
— Пожалуйста, Василий Витальевич.
Вот оно — «другое помещение». Две крохотные комнатки в конце коридора, против библиотеки... Вот откуда будут управлять отныне Россией...
Но здесь я нашел всех своих. Они сидели за столом, покрытым зеленым бархатом... Сидели подавленные, злые. Я сел рядом, молчать не мог, меня душила ненависть.
— Если бы среди нас нашелся человек калибра Петра I или Николая I, он бы спас всех нас. Бунт можно раздавить, ибо весь этот «революционный народ» думает только об одном — как бы не идти на фронт. Сражаться они бы не стали, вмиг разбежались бы. Мы бы сказали им, что Петроградский гарнизон распускается по домам... Надо было бы мерами исключительной жестокости привести солдат к повиновению, выбросить весь сброд из Таврического, восстановить обычный порядок жизни и поставить правительство не «доверием страны облеченного», а опирающееся на войска...
— Вот и попробовали бы,— иронически бросил Милюков.
— Это была бы безумная авантюра,— заметил Шингарев.
— Не скажите,— разозлился я.— Николай I повесил пять декабристов, но если Николай II расстрелял бы пятьдесят тысяч февралистов, то это было бы задешево купленное спасение России!
— Бросьте, Василий Витальевич,— остановил меня Милюков.— Сейчас для этого вы ни полков, ни полковников не найдете...
Открылась дверь, вошел Керенский, за ним двое солдат с винтовками. Между винтовками какой-то человек с пакетами. Трагически-повелительно Керенский взял пакет из рук человека:
— Можете идти.
Солдаты повернулись по-военному, а чиновник просто. Вышли.
Тогда Керенский уронил нам, бросив пакет на стол:
— Наши секретные дипломатические документы. Спрячьте.
И исчез так же драматически.
— Господи, что же мы будем с ними делать? — сказал Шидловский.— У нас даже шкафа нет...
— Что за безобразие! — сказал Милюков.— Откуда он их таскает?!
Я видел, что так не может продолжаться: надо правительство. Надо как можно скорее правительство...
— Куда же деть эти документы? Это ведь самые важные документы, какие есть... Откуда Керенский их добыл?
— Этот человек был из министерства иностранных дел. Очевидно, видя, что делается, он бросился к Керенскому...
— Что за чепуха! Так же нельзя! Ну спасли эти договора, но все остальное могут растащить... Мало ли по всем министерствам государственно важных документов... Неужели все их сюда свалить?
— И куда? Нет не только шкафа, но даже ящика нет в столе...
Но кто-то нашелся.
— Знаете что — бросим их под стол... Под скатертью
И пакет отправился под стол. Зеленая бархатная скатерть опустилась до самого пола. Великолепно. Как раз самое подходящее место для хранения важнейших актов державы Российской...
Полно... Есть ли еще эта держава? Государство это или сплошной, огромный, колоссальный сумасшедший дом?
Вернулся Родзянко. Он был возбужденный, более того — разъяренный... Опустился в кресло...
— Ну что, как?
— Как? Ну и мерзавцы же эти...
Он вдруг оглянулся...
— Говорите, их нет...
«Они» — это был Чхеидзе и еще кто-то, словом — левые...
— Какая сволочь! Ну, все было очень хорошо... Я им сказал патриотическую речь — как-то я стал вдруг в ударе... Кричат «ура». Вижу — настроение самое лучшее. Но только я кончил, кто-то из них начинает...
— Из кого?
— Да из этих... От исполкома, что ли,— ну, словом, от этих мерзавцев... Повадился, подлец, за мной на все митинги ходить...
— И что же?
— Вот именно, что же... «Вот председатель Государственной думы все требует от вас, чтобы вы, товарищи, русскую землю спасали... Так ведь, товарищи, что понятно... У господина Родзянко есть что спасать... немалый кусочек у него этой самой русской земли в Екатеринославской губернии, да какой земли... А может быть, и еще в какой-нибудь есть... Например, в Новгородской... Там, говорят, едешь лесом, что ни спросишь: «Чей лес?», отвечают: «Родзянковский...» Так вот родзянкам и другим помещикам Государственной думы есть что спасать... Эти свои владения, княжеские, графские, баронские... они называют русской землей. Ее и предлагают вам спасать, товарищи... А вот вы спросите председателя Государственной думы, будет ли он так заботиться о спасении русской земли, если эта русская земля... из помещичьей... станет вашей, товарищи?» Понимаете, вот скотина!
— Что же вы ответили?
— Что я ответил? Я уже не помню, что я ответил... Мерзавцы!
Он так стукнул кулаком по столу, что запрыгали под скатертью секретные документы.
— Мерзавцы! Мы жизнь сыновей отдаем своих, а это хамье думает, что земли пожалеем. Да будет она проклята, эта земля, на что она мне, если России не будет? Сволочь подлая! Хоть рубашку снимите, но Россию спасите! Вот что я им сказал!
Его голос начал переходить пределы...
— Успокойтесь, Михаил Владимирович...
Успокоила его открывшаяся дверь и появившийся
невзрачный человек, оказавшийся адвокатом Ивановым.
— Заходите,— сказал Родзянко,— присаживайтесь.
— Все улицы полны народу, пришлось идти пешком.
— Привезли?
— Да, документ здесь. Вот он, пожалуйста.
— Можете говорить, здесь все свои.
— Александра Федоровна отказалась. Подписали Павел Александрович, Михаил Александрович и Кирилл Владимирович. Последний присовокупил: «Совершенно согласен, это необходимо».