Чтение онлайн

Лоцман, действительно решивший было, что его позвали, чтобы в очередной раз залезть в душу, через пару минут расслабился, позволил себе выпить вина и поговорить с Феодором на отвлечённые темы. И тут Олаф и Волок как бы сами собой перешли на имперский язык, известный всем присутствующим, включая Горвинда Макнута.

— …Поверить не могу, Волок! Неужели домовой есть в каждом доме?

— Так как же дому без хозяина! Без духа-хозяина. Домовой много полезных дел делает, но лишь глупый хозяин всё как должное воспринимает. А умный завсегда духа-хозяина

отблагодарит за помощь добрую. Пряничком, молочком, вещью какой красивой пожалует.

Шот чуть не пролил вино, когда услышал эти слова. Он бросил на руса и словена недовольный взгляд, но потом повернулся к Феодору и возобновил беседу. Однако сохранять спокойствие ему с каждой минутой становилось всё тяжелее и тяжелее, ведь разговор двух командиров коснулся его родины:

— Нет, не может быть, чтобы даже в этих убогих хижинах, которые шоты считают за приличный дом, водились духи, подобные вашим домовым!

— А то как же, Олаф!

— И они так же любят, когда хозяева оставляют им в условленном месте благодарность за труд?

— Дивлюсь я на тебя, брат. Благодарность — она любому в любом деле приятна. Шотский домовой подарки всякие не меньше нашего, словенского, любит. Сказывал мне один старый шот…

— Лжец! — крикнул Горвинд Макнут в сильном волнении.

Словен и рус ни словом, ни жестом не выдали, что ждали такой реакции. Олаф недовольно поцокал языком и покачал головой, а Волок-ант с деланым возмущением спросил:

— Зачем в чужой разговор уши вклеил? Почтенный шот, мы тебя беседовать не приглашали!

— Гром и молния! Клянусь честью клана, мне кажется, что у одного из твоих воинов язык стал длиннее нужного! — крикнул старый шот Феодору, повернулся к Волоку и прошипел: — Если ты думаешь, что можешь, напялив доспехи, бессовестно клеветать на нашего доброго брауни, сравнивая его со своим домовым, то глубоко ошибаешься! Ты ничего не знаешь о брауни, наглый воин, и просто пользуешься наивностью своего друга, готового верить в любую чушь, сказанную тем, с кем он когда-то смешал кровь!

Горвинд чуть не ударил Волока, но сдержался. Следующие его слова были обращены к Олафу-русу:

— Не верь ему, викинг. Наш брауни — не его домовой и не ваш, варяжский гутгин. Он хочет, чтобы никто не знал о его существовании, и ненавидит, когда его пытаются отблагодарить. Мой дядя, мир его праху, осмелился в своё время одарить своего брауни дорогими сапогами, и в результате оскорблённый дух покинул навсегда его дом в этих сапогах. Верь мне, а не ему. Я шот, а не он.

Олаф-рус сделал вид, что не согласен:

— Я уважаю твои седины, Горвинд, поэтому не считай за обиду мои слова. Я не могу поверить, что ты понимаешь в духах домашнего очага больше, чем мой побратим. Ведь у тебя же у самого нет дома.

— У меня нет дома всего лишь тринадцать лет, с тех пор как…

Шот оборвал речь на полуслове. Он понял, что чуть не проговорился о своей тайне тому, кто этого не заслуживает.

Настал решающий момент. Феодор от волнения едва усидел

на месте. Если Волок сейчас позволит Горвинду надолго замолчать, тот замкнётся ещё больше, и тогда из него клещами слова не вытянешь.

Но положение спас не Волок, а его побратим:

— И снова не соглашусь с тобой, Горвинд. Если ты, столько времени проводя на воде, до сих пор её опасаешься, я полагаю, что ты мог, когда жил в пределах настоящего дома, ничего не знать о его духах.

— Гром и молния! Ты, кажется, хочешь мне, бывалому лоцману, рассказать о том, что такое открытая вода?!

— Горвинд, я, викинг от рождения и до самой смерти, рождён вблизи моря и умру рядом с ним. Я знаю, что в море водятся страшные существа навроде мировой змеи Ёрмунгард, гоняющейся за своим хвостом, но если не забывать воздавать славу доброму вану Ньерду, то солёной воды опасаться не стоит. Кто думает иначе, плохо знает морское дело.

Дело запахло дракой. Феодор уже хотел было вмешаться, но Волок отрицательно покачал головой, и купец остался сидеть за столом, понадеявшись на то, что побратимы знают, что делают. А старый шот стоял напротив невозмутимого варяга, багровый от гнева, и ладонь его уже легла на рукоять кинжала.

— Проклятый викинг! Как ты смеешь мне, человеку, который познавал морское дело тогда, когда ты ещё не лежал во чреве матери, бросать такие обвинения?!

— Я никого не обвинял, Горвинд. Я всего лишь сказал, что думал. Я уважаю твой опыт морских странствий, но нельзя отрицать очевидного: моряк, который сравнялся в морском деле с викингами, никогда не станет с ними спорить. А то, что викинги — лучшие в мире мореходы, так же бесспорно, как то, что они же — лучшие в Срединном Мире воины. Да и за его пределами тоже. В хирд конунга Асгарда попадает очень мало людей, которые не знают языка страны фиордов.

— Ты… ты… — Горвинд Макнут задыхался от возмущения.

Викинг спокойно допил своё вино, встал и сказал, глядя на Феодора поверх своего собеседника:

— Спасибо за славный ужин, Феодор. Я ухожу спать.

— Стой! Проклятый рус, ты не хочешь закончить спор о том, кто лучше знает море? — попытался остановить опытного викинга старый шот.

Олаф легко убрал руку Горвинда от своей груди и усмехнулся.

— Зачем? Когда человек что-то знает, он говорит об этом прямо. А тайны в разговорах нужны только для того, чтобы было чем прикрыть незнание.

— Да уж, — подлил масла в огонь Волок, — в дружине у хорошего дядьки от молодых ратников никаких секретов нет. А у худого так: там вы не доросли, здесь не поймёте, а тут мало каши ели.

В дружинах словенских князей дядьками называли людей, ответственных за обучение новобранцев. Ант опять вставил родное слово в речь на имперском языке, забыв, что не все его правильно поймут. Что, например, тот же Горвинд может принять незнакомое слово за ругательство в его сторону. Впрочем, командиры-побратимы уже и без этого довели лоцмана, как говорят кузнецы, до белого каления.