Феномен Табачковой
Шрифт:
– Вот оно что... Нет, ты слышь, что мне тут сказали?
Циклоп одобряюще хлопнул его по руке.
Завьялов обвел мутным взглядом комнату и заметил отсутствие настольных часов. Это привело его в недоумение, а потом взбесило.
– Вещи мои прячут, да еще не любят!
– взревел он, забыв, что на днях сам загнал часы за бесценок бабке на рынке, как до этого продал зонтик Марины и детское пальтишко.
Он схватил Иринку и Юрика в охапку и вышвырнул за порог. Под восторженное повизгивание Листригона медленно пошел с кулаками на Марину.
Разогнав домочадцев,
Очнулся он от песни, знакомой до слез - мать часто напевала ее на кухне, чистя картошку. Вздрогнул, но глаз не открыл - так нежно, так близко звучал материнский голос, и он побоялся спугнуть его. Представилось, будто лежит он пятилетним малышом в кроватке, треплет хвост плюшевой лисички и прислушивается к наивной песенке:
На стропах длинного дождя,
Как на качелях,
Перемахнуть хотела я
В твое ущелье.
Там, после бешеной жары,
Седеют камни,
А у подножия горы
Твой след недавний.
А в нем осенняя вода
И лист осенний.
Но вдруг... не лист? И нет следа?
Иль след олений?
И ты окажешься не ты?..
Тогда в смятенье
Качают пусть меня дожди
До зимней тени.
Завьялов прослушал песню до конца, полежал еще немного, потянулся и обомлел. Дверь в его комнату была распахнута, и на пороге застыл некто в спортивном костюме и бордовом мотоциклетном шлеме. Орфей заморгал и тряхнул головой, отгоняя видение; в дверях стояла немолодая женщина с лицом, очень похожим на лицо усопшей матери.
Он посидел немного с прикрытыми глазами, потом медленно повернул голову. Силуэт женщины не исчез, хотя и был несколько размыт. Она стояла, опершись о дверной косяк, фигура ее вытянулась по вертикали и голова в мотоциклетном шлеме, казалось, упирается в потолок. Смотрела она с молчаливым укором и сожалением.
– Мам!
– вскрикнул он, вскочил и рухнул на пол.
В таком обморочном состоянии и нашла его Марина. Покропила водой, перетащила на диван.
Утром, икая и всхлипывая, он рассказал о своем новом видении и вызвал у Марины непонятную улыбку.
Женщина с лицом матери пришла и на другой день. Опять ничего не говорила, лишь молча смотрела на него. Он подошел, прикоснулся к ее руке и опять рухнул ниц - женщина была живой, теплой.
– Кто ты?
– прохрипел он, отползая от нее подальше.
– Сгинь! Сгинь!
Но она продолжала стоять, и в косом луче солнца из окна ее шлем пылал ярким цветком.
На третий день мотоциклистка сама подошла к Завьялову, сняла с его плеча Листригона и выбросила с третьего этажа на мостовую, гудящую автомобилями.
– Он больше не придет?
– робко поинтересовался Завьялов.
– Нет, - сказала Анна Матвеевна, сочувственно поглядывая на обрюзгшего молодого человека с воспаленными глазами. И, чтобы убедить его в своих словах, еще раз стряхнула с пиджака следы мифического чудища.
– А теперь возьми на память вот это, - она протянула несколько листов ватмана с незамысловатыми рисунками, выполненными цветными фломастерами.
– Кто это?
– Не узнаешь?
Завьялов долго вертел листы в руках, а когда
А так ли уж Она одинока?
У Нее от тебя - два сына, два твоих "я".
У меня - только ты.
Если бы у меня был сын, я дала бы ему твое имя.
Если бы у меня была дочь, я дали бы ей твою улыбку.
Если бы у меня были сын и дочь, я сказала бы им, глядя в небо: "Посмотрите на солнце, дети, - его нарисовал ваш отец!"
Можешь сколько угодно ворчать, а горы у меня все равно не отнимешь. Ну а то, что я сегодня чуть не "улетела", твоя вина - забыл подточить мои трикони. Но я ведь просила! Инструктор страшно ругался, когда, соскользнув со скалы, я повисла над пропастью - хорошо, что была застрахована. Знаешь, о чем подумалось в ту минуту? Что я для тебя никогда ничего не забываю...
– Поздравляю, - сказал в телефонную трубку Аленушкин.
– Поздравляю с должностью работника "скорой помощи".
– Чем ехидничать, лучше пришли бы да посмотрели, что у меня с фарой. Горит тускло, будто ее чем-то смазали.
– Анна Матвеевна бросила трубку на рычаг.
Ирония Аленушкина была вызвана ее рассказом об одном из первых выездов. Знакомство с теми, кого до сих пор знала лишь по голосам, обрадовало, обнадежило и укрепило веру в то, что она и впрямь обладает необычным свойством.
После встречи с Завьяловым набрела на уже известный ей голос одинокой старухи с собакой.
"Худо мне, Степка, ох, как худо, - протяжно вздыхала старуха.
– Сердце останавливается".
Собака, видимо, отвечала воем, потому что, задыхаясь, с трудом выталкивая слова, старуха прикрикнула на нее: - Цыц! Рано еще выть, успеешь!" - И опять заохала, застонала.
Шел одиннадцатый час. Табачкова встала, порылась в картотеке, отыскала открытку с адресом старухи и хотела было вызвать "скорую", но с досадой увидела, что ни фамилия ее, ни номер квартиры не известны.
Никогда так поздно она не выезжала на мотоцикле, потому что страдала куриной слепотой. Благо в этот час машин было мало. Ночные улицы мокро поблескивали асфальтом с плавающими в нем огнями. Боковым зрением она улавливала, как одно за другим гаснут окна домов.
Многоголосый город, натруженный беспокойным рабочим днем, медленно погружался в сон. И ее охватила тревожная забота, как многодетную мать, когда та обходит ночью кровати детей, подтыкая одеяла и поправляя подушки. С мотоциклом поравнялся зеленый рафик. Шофер его, повернув к ней голову, весело оскалился. Ей вслед часто улыбались, когда она была за рулем - не каждый день встретишь такого мотоциклиста. Но сейчас это почему-то разозлило, да и заметила, что едет слишком медленно. Прибавила скорость и так изящно обогнала рафик, что вызвала у водителя азарт. Но ей нужно было сворачивать влево, и они разошлись.