Чтение онлайн

На душе кошки скребутся — так говорят в народе, когда уж очень всё плачевно.

Зиновий Сергеевич не чувствовал ни одной скребущейся кошки внутри. Он чувствовал, что его душа — это те кислотные тучи, нависшие над городом Н. Заходящее солнце — это годы, которые ушли незаметно, оставив после себя дряхлую, изъеденную бороздами морщин старуху старость. А вороны — это те мысли, те подлые, дрянные мысли, эмоции, переживания… в общем всё то, что уже который год бередит душу. Нет, на душе не скребутся кошки. Нечего скрести. На душе каркают вороны. Монотонно. Уныло. Безапелляционно и цинично. Безвозвратно жестоко.

На душе

каркают вороны…

Вороны, мать их!

А вот и «Парк Победы». От него осталось только гордое название. Проржавевшие до дыр прутья забора, громадные трещины, ямы, обнажившаяся арматура в железобетонных надломах. Выгоревшие после летнего пожара деревья, выступающие обугленными трупами из земли. И сорняки, заполонившие всё.

Зиновий Сергеевич Градов выбрал узенькую тропинку, натоптанную нечастыми посетителями парка. По ней он добрался до первой попавшейся на пути скамейки. Ну, назвать скамейкой можно лишь условно то бетонное основание с обломком доски. Да ещё и поросшее плющом.

Старик расчистил себе место и присел на угол доски. Всё это время он держал в правой руке байган.

— Ещё недолго всё это терпеть, ещё недолго… — прошептал он, и подобно столпу яркого света, прорвавшемуся сквозь грозовую тучу, Зиновия захлестнули мысли о том, что пенсии ждать ему осталось чуть меньше месяца. И тогда он сможет получать байган столько, сколько его душе заблагорассудится. И тогда он не будет вкалывать на засевшей в печёнке неблагодарной работе педагога. И тогда он не будет каждый день видеть старческое лицо охладевшей к нему Лизы. И тогда-то жизнь наладится!

Не такое уж и дерьмо, эта жизнь…

— За тебя, Альберт Зарецкий, — тяжело вздохнул Градов. — Видит Бог, я не виноват в твоей смерти.

Он сорвал пломбу с круглой прозрачной ёмкости, на которой коричневела надпись «Пряная ночь», настроил плавающие трубочки под размер и резко воткнул их в ноздри. Глубоко воткнул. Так, чтобы заслезились глаза.

Вдохнул полной грудью.

Маленький прицепной вагончик отстегнулся от общего состава.

Металлические колёса застучали по колее облегчения и свободы…

— Совершеннолетие приходит с половым созреванием. У женщин оно наступает на несколько лет раньше, чем у мужчин. А следом за ним появляется и социальная ответственность. За каждый поступок теперь приходится держать ответ, и родители больше не могут взять на себя вину, если этот поступок плох…

Ранняя система, определяющая совершеннолетие по возрастной градации, варварски несовершенна. Человек был ограждён от реального мира колпаком возрастного порога до 18 лет (в некоторых странах эта цифра вопиюще доходила до 21 года). И это при том, что любой человеческий организм уникален!

Но эти времена давно в прошлом. Каждый вступает…

Света окончательно потеряла нить лекции. А если нет нити, ведущей к пониманию материала, то зачем разбирать тонны слов, под которыми эта несчастная нить безвозвратно погребена? Уж лучше подумать о нём. О Говарде…

Да, Говард грубый и неотёсанный. А ещё он считает Свету глупой малолеткой и делает вид, что не замечает её чувств. Дурачок этакий! Не воспринимает её всерьёз. А ведь Светке уже скоро шестнадцать лет!!! В шестнадцать её мама была второй раз беременна. Первый раз, как Света недавно выяснила из маминого дневника, не совсем удался — на седьмом месяце случился

выкидыш. Мог родиться мальчик. И тогда у Светки был бы старший братик, который уж точно не давал бы сестричку в обиду! Он бы без проблем объяснил Говарду, что к Светке нужно относиться со всей серьёзностью. А если Говард не поймёт, то Вова объяснит по-мужски… И после этого всё у Светы станет замечательно!

С объяснениями Говарду что почём мог бы справиться и младший братик, не будь Светина мама такой эгоисткой, решившей после рождения дочери остановиться. Ей и одного ребёнка хватало. В принципе, не так это и эгоистично. Просто мать-одиночка всё взвесила и решила не заводить второго ребёнка. А может, и не было с кем это сделать — разве что в банк спермы сходить, но кто знает, какие там доноры…

Об отце Света ничего не знала. И даже в мамином тайном дневнике, который доця отыскала в груде макулатуры, годами скапливавшейся в кладовой, об отце никаких упоминаний не было. Вернее они когда-то были, как догадывалась дочурка, но давно канули в лету. Те места в дневнике, в которых предположительно упоминался отец, были вырезаны, либо замазаны густым слоем штриха. Порой недоставало целых страниц…

Под штрихом разобрать хоть что-нибудь оказалось неблагодарной задачей. Просвечивание листов настольной лампой не принесло результатов. Прощупывание с обратной стороны — глупая затея. Света даже пошла на отчаянный шаг — принялась лезвием сдирать белую засохшую краску, скрывающую от девушки вторую половину головоломки её происхождения. Было два результата неудачного эксперимента. Первый представлял собой две размытые каракули, чем-то отдалённо похожие на буквы «В» и «о». Второй, очень нехороший побочный результат — вероятность разоблачения. Света брала дневник лишь когда мать уходила работать в ночную смену. И возвращала под навал макулатуры до появления Виктории. Дневник казался заброшенным, записи в нём не обновлялись двенадцать с хвостиком лет, но это ведь не помешает хозяйке время от времени просматривать его, испытывая мучительную досаду за время, которое можно было прожить иначе? Время, которое уже не вернуть…

Каракули тесно жались друг к дружке, первая была чуть больше второй, что давало Свете все основания считать их буквами имени. Да, имени, ведь каракули стояли не в начале строки, а посередине. Вероятность начала предложения Светка отбросила сразу, зная манеру матери писать каждое предложение с новой строки. «Во»… Ну чем не Вова? Ну да, конечно же Вова! Уверенности в этом не так много, но отца Светы вполне могли звать Вовой. Так это или нет, вряд ли когда-нибудь будет известно. И если будет, то уж точно не от мамы.

Виктория никогда не показывала, что злится на расспросы дочери об отце. Она реагировала на них по-особенному. Превращалась в немую мамочку, ходящую по квартире как живой мертвец. Порой после одного лишь упоминания об отце Светы, Виктория могла сутками не проронить и слова. Молча готовила еду, молча накрывала на стол, молча мыла посуду, молча стирала бельё, молча развешивала его на балконные верёвки, молча гладила, молча ходила в магазин, молча делала покупки, тыкая пальцем на нужные продукты, молча часами напролёт стояла у трюмо в спальне, глядя на проступающие в уголках глаз и губ морщинки, ненавидя их, замазывая кремом, время от времени расчёсывая можжевеловым гребнем роскошную копну чёрных, как антрацит, волос…