Чтение онлайн

Гостям подали ананасы.

— Государыня из своих теплиц потчует, — объяснил Шувалов, а Ломоносов, опираясь на трость, подошел к студентам.

Фонвизина он спросил: чему тот охотно учился?

— Латыни, — отвечал Денис, кланяясь.

Ломоносов красноречиво заговорил о том, что, пока в мировой науке латынь является языком всех ученых, ее следует старательно изучать, и не только латынь, но и другие языки, чтобы собрать весь нектар с цветов чужестранных. Потемкин привлек внимание академика дородною статью. Ломоносов встал рядом с парнем, примериваясь, —

плечом к плечу:

— Каков молодец! Небось в гвардию записан?

— Рейтаром в Конную, — отвечал Потемкин.

— А латынь любишь?

— Эллинский предпочитаю.

— Тоже хорошо, — одобрил его Ломоносов. — Народ греческий уже истомился под гнетом агарянским. Я верю, что Россия и наш великий народ в скором времени разрешат нужды эллинские. Вы робятки еще молоденьки — вот вам и нести грекам благо свободы!

Шувалов сам представил студентов на куртаге в Зимнем дворце. Потемкина поразило почти фарфоровое, круглое лицо императрицы с голубыми глазами, которые она кокетливо сожмуривала. Подзывая к себе молодых людей, Елизавета с каждым говорила недолго. Мелиссино, изогнувшись над ее креслом, что-то втолковывал на ушко императрице, и взгляд Елизаветы Петровны задержался на фигуре Потемкина.

— Ты из каких Потемкиных? — спросила она.

— Из смоленских, ваше величество.

— Чай, медами там все опиваются?

Потемкин был рад, что вопросы несложные.

— Медов у нас море разливанное, — объяснил без тени смущения. — Пьют больше липец, а когда и варенуху.

Царица со знанием дела расспрашивала его:

— А коли пьяные с меду, так чем похмеляются?

— Того не упомню, чтобы похмелялись. Первым делом пьяному с меду дают воды с колодца — и он опять трезв. Аки голубь.

Императрица опахнулась громадным веером:

— Коврижки ваши едала я… вкусные. Тоже на меду. Говорят, в Смоленске закусок много шляхетских. Больно хорошо под водку гданскую. Да вот беда: доставка ко двору недешево обойдется. — Веером она указала на Мелиссино. — Иван Иваныч нашептал про тебя, что хотя в университете лекций теософических не читают, а тебя все к церкви клонит… Правда ли сие?

Руки Потемкина в поклоне коснулись паркета:

— В алтарях храмов московских прислуживал не раз, умею кадила раздувать на холоде, не раз свечи перед Евангелием вынашивал, даже деток малых помогал в купели крестить.

Елизавета улыбнулась (один глаз зажмурился):

— А соблазны гнетут ли тебя, родненький?

— Виноват… гнетут, ваше величество. Виноват!

— Чего ж винишься? Все мы люди, все грешники. Но, согрешив, не забывай покаяться. Боженька простит — по себе знаю…

Потемкину казалось, что она его запомнила.

Предстояло явиться при «малом» дворе — в Ораниенбауме.

Екатерине было сейчас не до студентов и тем более не до их учености. Понятовского недавно со скандалом отозвали в Варшаву, она снова была одинока, но зато опять беременна… Засупонившись в корсет, Екатерина окликнула камер-фрау Шаргородскую:

— Фу! С утра пораньше

какой-то дрянью несет.

Шаргородская, принюхавшись, позвала камердинера:

— Васенька, чуешь ли — дым вроде?

— Паленым пахнет, — точно определил Шкурин.

Екатерина придирчиво оглядела себя в зеркале:

— Догадываюсь, откуда ароматы проистекают…

Первую комнату мужа она миновала, перешагивая через полки и батальоны его кукольной армии (всегда победоносной). Во второй застала и самого главнокомандующего за добрым и славным делом. На игрушечной виселице болталась удавленная мышь, которую он и подпаливал снизу над пламенем свечки.

— Чем же сия несчастная провинилась перед вами?

Вина мыши оказалась ужасна: забравшись в игрушечную крепость, которую охраняли двое караульных, сделанных из крахмала с воском, эта злодейская мышь одному часовому отожрала голову вместе со шляпой, а другого сволокла в крепостной ров, где отгрызла ему руку с мушкетом… Екатерина сделала мужу реверанс:

— Конечно, мой славный генералиссимус, разве можно простить столь кровавое злодеяние! Впрочем, оставьте коптить крысенка. К нам студенты московские сей день жалуют. Никто не ждет, чтобы мы занимали их высокой алгеброй, но, поверьте, хоть два-то слова приветливых все равно сказать надобно…

— Я готов, мадам, — согласился Петр, гася свечку.

Попав к «малому» двору, студенты ощутили какую-то неловкость и хотели уже откланяться, но Петр спросил:

— Господа, сознайтесь — кто из вас курит?

Лакей внес ящик глиняных трубок, его высочество распахнул перед студентами громадный кисет с едким кнапстером.

— Глубже! — командовал Петр. — Глубже втягивайте дым. Настоящие солдаты прусского короля курят вот так…

Он втянул в себя дымище, из трубки прямо в рот ему всосалось столько дряни, что долго не мог отдышаться.

— Плюйте! — кричал Петр. — Солдаты плюют только на пол…

Потемкин наблюдал за Екатериной: лицо ее озаряла улыбка, она беседовала с Яшкой Булгаковым, причем будущий дипломат держался перед нею просто, без натуги, оба они смеялись.

Григорий потом спросил у Булгакова:

— О чем ты с ней, Яша?

— Вот уж не ожидал — ей знаком лексикон Целлария…

Кто-то больно треснул Потемкина по загривку.

— Или оглох, тетеря? — прошипели сзади. — Тебя…

Он шагнул к великой княгине. Словно в тумане плавало ее узкое лицо. С трудом парень освоил речь Екатерины:

— Это о вас тетушка сказывала, будто вы в монахи себя готовите? Объясните же, сударь, что за нужда вам от света шумного и веселого в унынии затворяться?

Надо отвечать. Отвечать сразу. Но тут Потемкина бес попутал: вспомнилась мать Сусанна, шумно дышащая в духоте кельи, и, на Екатерину глядя, невольно думал: «Знать бы, а эта какова?..» С ответом непростительно запоздал. Великая княгиня сочла, что бедный студент глуп. Она величаво, как корабль под парусами, отплыла от него к другим студентам, которые в монахи не собирались…