Фаворит
Шрифт:
Гараж был перестроен из большого амбара. Там было достаточно места для четырех машин, стоящих в ряд: «даймлер», новенький кремовый автомобиль с откидным верхом, мой «лотос», а несколько в стороне – отверженный обществом старинный черный лимузин с мотором в восемь лошадиных сил. Все машины, включая мою, были безукоризненно отполированы. Калбертсон был добросовестный работник.
– Этим старым рыдваном мы пользуемся, когда надо что-нибудь купить в деревне и тому подобное. Кремовая – это моя. Дядя Джордж подарил мне ее, когда я вернулась в прошлом году
– Может быть, мы возьмем вашу машину вместо моей? Мне бы это было очень приятно, если только вы не против, – сказал я.
Она обрадовалась. Повязав на голову голубой шелковый шарф, она опустила верх машины, вывела ее из гаража, и мы двинулись по подъездной дорожке за ворота, а на шоссе Кэт повернула к деревне.
– Куда мы поедем? – спросила она.
– Давайте в Стейнинг, – сказал я.
– Странное место вы выбираете, – сказала она. – А как насчет моря?
– Мне нужно навестить одного фермера, это около Стейнинга. Спросить его насчет лошадиного фургона, – сказал я. И я выложил ей, как эти ребята в лошадином фургоне убеждали меня не задавать вопросов по поводу смерти Билла. – Ну вот, а фургон принадлежит фермеру из Вашингтона, – закончил я. – Это около Стейнинга. И я хочу его спросить, кто нанимал у него фургон в прошлую субботу.
– Господи! – воскликнула Кэт. – Как интересно! – И она повела машину немного быстрее. Я сидел сбоку и любовался ею. Прекрасный профиль, голубой шарф, развевающийся по ветру" выбившаяся из-под него прядь волос, винено-красные, красиво очерченные губы. Она могла разбить сердце любому.
До Вашингтона и было-то всего десять миль. Мы въехали в деревню и остановились. Я спросил у детей, возвращавшихся из школы, где живет фермер Лоусон.
– Вон там! – показали нам.
Это оказалась зеленая, отлично построенная ферма со старым, прочным домом и новеньким амбаром голландского типа, возвышавшимся позади.
Кэт въехала во двор и остановилась, и мы прошли через садовую калитку к дому.
Послеобеденные часы в субботу – это, конечно, не лучшее время для посещения фермера, который наслаждается своим единственным за неделю беззаботным днем, но делать было нечего.
Мы позвонили, и нам долго не открывали. Наконец дверь отворилась. Моложавый, красивый человек с газетой в руках вопросительно смотрел на нас.
– Могу я поговорить с мистером Лоусоном? – спросил я.
– Я Лоусон, – сказал он и зевнул.
– Это ваша ферма? – спросил я.
– Да. А чем я могу вам быть полезен? – Он снова зевнул.
Я сказал, что, насколько мне известно, у него есть лошадиный фургон, который он сдает внаем. Он потер нос большим пальцем, разглядывая нас. Потом он сказал:
– Фургон очень старый. И вопрос – когда он вам понадобится?
– Вы разрешите осмотреть его? – спросил я.
– Да, – сказал он. – Подождите минутку. – Он вошел в дом, и мы услышали, как он позвал кого-то и женский голос ему ответил. Потом он вышел уже без газеты.
– Здесь, – сказал он, показывая
Я сказал Лоусону, что вообще-то не собираюсь нанимать его фургон, а только хочу узнать, кто нанимал его восемь дней назад. Но, увидев, что этот вопрос показался ему чрезвычайно странным и что он собирается выставить нас со двора, я объяснил ему, зачем мне это нужно.
– Не может быть, чтобы это был мои фургон, – сказал он сразу.
– Ваш, – сказал я.
– Я его никому не сдавал восемь дней назад. Он стоял здесь целый день.
– Он был в Мейденхеде, – упрямо повторил я.
Он смотрел на меня целых полминуты. Потом сказал:
– Если это правда, фургон брали без моего ведома. В конце недели я уезжал со всей семьей. Мы были в Лондоне.
– Сколько человек могло знать, что вы в отъезде? – спросил я.
Он засмеялся:
– Миллионов двенадцать, полагаю. Мы участвовали в этой телевизионной семейной программе в пятницу вечером. Моя жена, старший сын, дочь и я. Младшего сына не допустили, потому что ему только десять лет. Он был в ярости из-за этого. Моя жена ответила в ходе передачи, что в субботу мы все пойдем в зоопарк, а в воскресенье в Тауэр и что мы не вернемся раньше чем в понедельник.
Я вздохнул.
– А за сколько времени до этой телевизионной программы вы знали о ней?
– За несколько недель. В местной газете печаталось, что мы поедем туда. Меня это, право, немного раздражало. Нехорошо, когда каждый бродяга в окрестностях знает, что ты уезжаешь. Конечно, у меня оставались Мои работники, но, знаете, это не то.
– А вы не могли бы спросить их, не нанимал ли в то время кто-нибудь ваш фургон?
– Почему же, могу. Скоро время дойки, они сейчас все соберутся. Но я все-таки думаю, что вы ошиблись, номер неправильно запомнили.
– Есть у вас скаковой жеребец, – спросил я, – чистокровный, среднего веса, гнедой, белая звезда на лбу, с одним висящим ухом, хвост трубой держит?
Его скептицизм мгновенно исчез.
– Есть, – сказал он. – Он там, в конюшне. Мы пошли и взглянули на него. Это была та самая лошадь, которую Берт прогуливал перед фургоном.
– Конечно, ваши люди, когда задавали корм лошадям, должны были заметить, что этого гнедого нет на месте? – сказал я.
– Мой брат – он живет в одной миле отсюда – берет жеребца. Когда ему вздумается. Должно быть, люди подумали, что брат взял его. Я спрошу работников.
– Спросите их заодно, не находили ли они галстук в фургоне, – сказал я. – Мне он очень нравится, и я уплачу десять шиллингов, если мне вернут его.
– Спрошу, – сказал Лоусон. – Входите в дом и подождите.
Он провел нас через заднюю дверь в выложенную каменными плитками прихожую и дальше, в уютную гостиную с потертой мебелью, и оставил нас. Были слышны голоса его жены, детей и звон чайных чашек. На столе мы увидели наполовину сложенную головоломку, на полу змеились рельсы игрушечной железной дороги.