Шрифт:
ВОСПИТАНИЕ ПО ДОКТОРУ ШПЕЕРТУ
Улица
Мы часто бывали на той, главной, улице. Конечно, она была самая-самая. Самая красивая, самая загадочная, самая манящая…
Время от времени, поближе к вечеру или даже к ночи, выпив или просто так, от нечего делать, садились в автобус и пилили через весь город. Какая-то непостижимая сила влекла туда. Уже загорались к этому времени высокие фонари, светились за чуть запыленными стеклами витрины с выставленными на них всякими экзотическими товарами,
Мы погружались в это сияние, как в морскую ночную глубь, изнутри подсвечиваемую зыбкими таинственными огоньками. Мы проходили по краю этой крутизны, этих неясных, но ощутимых каждой клеточкой возможностей, как по краю бездны, испытывая сладко-тревожное ощущение ее близости – сделать только шаг! Мы были готовы…
Но кроме общей атмосферы было еще кое-что (или, верней, – кто), что особенно притягивало.
Разумеется, женщины.
Мы знали, что на этой улице всегда есть те самые…
Старшие опытные ребята говорили, что их там полно, снимай – не хочу. Некоторые за деньги, а некоторые и за так (кому нравится), только и ждут, чтобы кто-нибудь их позвал, а иные сами предлагают, чуть ли не за руку хватают.
Понятно, что нам это не светило – чтобы за руку, не доросли, но факт, что женщина может сама взять тебя за руку с вполне определенным намерением и куда-то повести, просто зомбировал.
Бог знает, сколько километров мы исходили по этой довольно длинной улице, мы паслись на ней часами, но так и не могли обнаружить тех, про кого говорили наставники. Да, попадались женщины, постарше и помоложе, даже просто девчонки – стайками, парами и в одиночку (реже), но как было определить – те это или не те?
Нет, правда, их, как и вообще народу, вечерами на этой улице всегда бывало достаточно – кто-то куда-то целеустремленно спешил, кто-то просто шел, но могли и просто фланировать, как и мы, глазея по сторонам и никуда не торопясь. Попадались и такие, кто стоял, с мороженым или бутылкой пива в руке и без – в одиночку, парами или опять же стайками, что-то обсуждая между собой или как бы ожидая чего-то… Но были ли это те самые – кто сказал бы наверняка? Ни по одежде, ни по чему другому.
Пойди разберись…
А нам очень хотелось разобраться.
Конечно, слово «б…» было ругательством и употреблялось чаще всего именно как ругательство. Однако порой в его льдистой звонкости вдруг проступало нечто вкрадчивое, знобкое, почти магическое – оно и звучало тогда совсем по-другому. В нем был… призыв, иногда тихий, как ночной шелест листьев, а иногда оглушительный, как раскат грома, отчего охватывала странная, неудержимая дрожь…
Мы останавливались возле какой-нибудь витрины, в которой отражался заинтересовавший нас участок улицы (где как раз маячила показавшаяся нам особа, одна или несколько), и, делая вид, что погружены в созерцание выставленных напоказ тряпок, обуви, бутылок или электроники, внимательно наблюдали.
Это было даже увлекательно: девица могла прохаживаться, задумчиво курить либо нетерпеливо посматривать на часы, лицо ее то закрывалось тенью, то вдруг резко высвечивалось, тело то устало изгибалось, то принимало, как нам казалось, вызывающую
Впрочем, всякий раз плоды наших наблюдений оказывались весьма незначительными: увы, уверенности, что мы не ошиблись, что наконец-то обнаружили, по-прежнему не было. Чаще всего девица дожидалась своего ухажера, радостно спешила ему навстречу и вместе с ним уходила в кафе или еще куда-то, неведомо куда (может, в театр или в кино), и ничто не свидетельствовало, что она… вот именно…
А ведь часто случалось, что кто-нибудь из нас вдруг восклицал (как Архимед из учебника: «Эврика!»): вон-вон, точно… И мы в очередной раз разыгрывали если не сцену из фильма про шпионов, то что-то в этом роде. Выстраивались возле витрины и в ее зазеркалье жадно рассматривали искомый объект.
Иногда, увлекшись, мы теряли ощущение времени и места, мы забывали, что смотрим на отражение в стекле – мир незаметно выворачивался наизнанку, и мы были уже не здесь, а там, среди мерцающих огоньков той улицы, в тревожной пляске теней и бликов, среди тех женщин, которые потом таинственно исчезали, оставив в нас горьковатый осадок обмана. Ведь это не кто-то подходил к ним, а мы, или они подходили к нам, и мы вместе шли куда-то, чтобы окунуться в самую глубину этого зазеркалья.
Эта тайна преследовала нас.
Однажды мы сидели поздно вечером в скверике – не на той улице, а неподалеку от своего двора. Было пустынно, никого, кроме одинокой парочки на скамейке метрах в пятидесяти напротив, заслоненной большим кустом разросшейся цветущей сирени, от которой тянулся к нам сладкий дурманящий аромат. Мы курили, взрослея с каждой затяжкой, и глядели в темноту напротив, где то ли обнимались, то ли что… И тогда кто-то сказал: «Точно б…, я ее знаю. В соседнем доме живет, и всякий раз с разными. Может, она и деньги берет».
Парочка, почти невидимая за сиренью, сразу обрела некоторую определенность, в воздухе повисло напряжение.
Между ними еще что-то происходило, какое-то шевеление.
Но зато шепот мы расслышали четко (вместе с порывом легкого теплого ветерка): «Мальчишки смотрят…».
Кусты дрогнули. Вышедший из-за них мужчина сделал шаг в нашу сторону – не трудно догадаться, с какой целью. «Не надо», – раздалось вслед, уже не шепот, а голос, и просквозившая в нем тревога прозвучала для нас как сигнал опасности.
Мы встали, не дожидаясь, когда он к нам подойдет. Мы не собирались ни с кем связываться, нам это было не нужно. Лицо женщины бледнело в темноте сквозь мерклый отсвет далекого фонаря, и была в этой бледности какая-то болезненность.
После этого случая мы иногда встречали ее в нашем дворе, одну или с каким-нибудь человеком, провожая пристальными взглядами до самого подъезда, пока она не исчезала там.
Однако тайна все равно оставалась тайной, и то, что мы все хотели прочесть, было зашифровано гораздо искуснее, чем все подбираемые нами коды. Набор примет: густой слой пудры, ярко накрашенные глаза и губы, немного напоминавшие маску, короткая юбка, черные колготки, низкий вырез на груди – все это было очень условно (откуда взялось?) и ничего еще не доказывало…