Чтение онлайн

– Глазки только вырезай.

Цинически он ухмыляется, прозревая, что в ее уме ударение перепрыгнуло на "глазки". Они стоят плечом к плечу, спуская ленточки очисток в раковину, но ухо держит он востро.

– Как там твоя... Она мне знаешь, кого напоминает? Цирковую лошадку.

Лошадку так лошадку. Лучше, чем Надежда Крупская...

– Нормально.

– Не расписались еще?

– В ближайших планах нет.

– В дом-то уже вхож?

– Случай не представился.

– Что ж, семья не бедная, - говорит

она с осведомленным звучанием. Понавезли из-за границ. Но счастья там большого нет.

– Ты откуда знаешь?

– Говорят...

Вот он, "Man sagt". Слухи, сплетни, пересуды. Молва. Категория неподлинного бытия, описанная Хайдеггером (в критическом пересказе товарища Ойзермана). Он полон экзистенциального презрения:

– Кто говорит?

– Люди.

– Где?

– Например, в гастрономе. Она ведь в Доме со шпилем у тебя живет? Там гастроном хороший. Снабжение нам не по чину...

– И что говорят в гастрономе?

– Папаша ихний раньше в штабе округа работал. Не только работу потерял, пришлось из армии уволиться...

– Почему?

– А то не знаешь...

– Про что?

– Что братец старший у нее в тюряге.

– И что с того?

– За изнасилование.

Все пустеет в Александре, включая пальцы, которые прерывают ленту кожуры. Мама бросает издырявленную белую картофелину в кастрюлю с водой. Отставляя раненый мизинец, берет облепленную землей.

Грязные брызги так и отлетают.

– При чем тут она?

– Конечно, не при чем. Разве я что-нибудь сказала?

– Так почему ты против?

– Я против? Я не против. Я все прекрасно понимаю. Первая любовь...

Тургеневская интонация вызывает у него назальный звук протеста.

– Только ты, сыночек, у нее не первый...

Он слышит свой голос:

– Какая разница?

И пропускает завершающий удар:

– Она в десятом классе гуляла с офицерами. Ну, и на какой-то вечеринке один сынок большого генерала...

Он пытается устоять, роняет нож, картошку. Упирается ладонью в чернеющую стену, косо роняет чуб.

– Сынуля? Что с тобой? Если любишь, люби! Разве я против? Гуляй, раз гуляется... На, понюхай!
– сует пузырек.
– Чего нос-то воротишь, мать отравы не даст!

Слезы глотая, он начинает смеяться.

Стоит и хохочет.

Потом, завершая с русской классикой, ныряет под кран, макушкой под холодную воду, струящую волосы...

Хорошо!

* * *

Из кабинета, где на портретах Ленин и Брежнев, вид на школу, в которую он ходил до девятого класса. Плюсквамперфектум. Отброшен назад.

Начальник КБ отправляется в командировку в Италию, лишнего времени нет:

– Что ж? Пусть погоняет юноша рейсшину. Если у партии нет возражений?

Парторг держит паузу. Выходящие на Долгобродскую стекла дрожат. Полированный стол отражает гнусность этого дня плюс крепкий подбородок, выбритый до синевы.

– Говоришь,

восемнадцать?

– Восемнадцать.

Указательный палец:

– А зачем борода?

* * *

Машинку загнать? Путь в будущее. Она же мотор. Двигатель внутреннего сгорания по дороге отсюда...

Книги? Макулатуры не держим. Да и сколько дадут? Но вернулся с успехом. Потому что к "Женщине в белом" и прочим излишествам, сданным по рублю, в последний момент приобщил альбомчик с марками, обветшавший настолько, что отпали уголки. Случайный филателист, плохо выбритый и отечный, вынул из правого глаза черную лупу и вытер слезу: "Четвертной?"

Заодно и оружию скажем: "Farewell!"

Арсенал уложился в баварский портфель с рваной подкладкой. Через улицу и дворами, к дому, за которым свалка кокса, а в подвале Юлиан Вениаминович, он же Мессер, отпирает наглухо заделанную дверь под странным номером "88":

– Бункер мой...

Жестяной абажур сделан с помощью дрели, в дырчатом свете бабетты, культуристы и ангелы ада на мотоциклах - свастики и кресты вермахта. Хозяин садится и хлопает:

– Мой станок! Ну, чего там?

Изучая, откладывает на стеганое одеяло по одному. Клинки, вылезая, сияют. Большой палец с грязным и покореженным ногтем проводит по готике:

– Что тут написано?

– Будь больше, чем кажешься.

– Ясно. А этот что хочет сказать мне?

– Meine Ehre heist Treue. Мою Честь зовут Верность.

– Ясно. Жалеть-то не будешь?

– Не буду.

– Жениться решил? Смотри, не медли. Уведу. Сотни хватит?

– Спасибо!

– А обмыть? Если телки не выжрали... Во! Джамайка!

– Не буду. Мне надо успеть до закрытия.

– Посошок?

Только ради ярлыка. "Веселый Роджер", черная красавица с улыбкой до ушей - клипсы, груди торчком. Ром ямайский made in Budapest.

Глотнув, Александр вытягивает из-за пазухи сыромятную черную нитку, нацепляет на гвоздик:

– В придачу!

Железный крест брякает о нарезанные из печатной продукции маленьких, но позволяющих себе немало братских стран социализма губки, грудки и даже попки, которыми сплошь обклеена фанера двери, утепленной хозяином бункера.

* * *

Снег, может, и не самый первый, но первый настоящий. Приземляясь, превращается в грязь, но метёт и заметает поверх...

– Куда с утра пораньше?

– По делам.

– Сердечным, что ли? В парикмахерскую не забудь. И с бородой домой не возвращайся.

Спортивная сумка предусмотрительно спрятана в подвале за детскими лыжами и ржавым велосипедом.

По пути на Комаровский рынок он никак не может решить задачу: с одной стороны, нужно обеспечить четное, с другой - обязательно нечетное. Восемнадцать или девятнадцать? Грузин, не успевающий стряхивать кепку под названием "аэродром", сбывает весь товар: