Чтение онлайн

– Что-то вы все думаете, думаете… - Тихкй голсс Тамары, прозвучавший над самым ухом, заставил Гостева вздрогнуть.

– Так уж надо, - переведя дух, растерянно пробормотал он.

– Танцевать надо. Танцы помогают думать.

– Разве не отвлекают?

– Нет, нет. Это у нас все девушки знают. Когда перед экзаменами ум за разум заходит, лучшее средство - потанцевать…

– Она правильно говорит. Она знает.
– Алазян наклонился с другой стороны, запыхавшийся в танце, улыбающийся, пахнущий почему-то сухой полевой травой.

– А до чего додумались вы, танцуя?
– тотчас спросил Гостев, решив, что случай для продолжения беседы самый подходящий.

– Пока ни до чего. Но что-то интересное вырисовывается. Этой ночью я просмотрел некоторые работы.
– Он сел рядом и, не сводя глаз с какой-то

точки на столе между тарелками, заговорил быстро, словно боялся, что не успеет высказаться: - Английский теоретик Поль Дирак записал однажды, что “физический закон должен быть математически изящным”. Он, да разве только он один, был убежден, что если найдено симметричное, “красивое”, как говорят физики, обобщение теории, то это первый признак каких-то важных физических закономерностей, которые непременно должны реализоваться природой. Бельгийский ученый, один из создателей научной статистики, Адольф Кетле, писал, что “все элементы организмов колеблются около среднего состояния, и… изменения, происходящие под влиянием случайных причин, подчинены такой точности и гармонии, что их все можно перечислить наперед”. Обратите внимание, и тот и другой подчеркивают основополагающее значение красоты, гармоничности… Авиаконструкторы считают, что красивые самолеты лучше летают. Педагоги в один голос твердят о необходимости гармоничного развития личности… Все ученые пробираются сквозь хаос фактов к идеалам универсальных теорий с явным желанием придать картине мироздания максимальную красоту и гармоничность. Что означает всеобщая жажда гармонии? Случайна ли она?… Нам кажется, что мир многолик. Но это, пожалуй, лишь потому, что мы плохо его знаем. У каждого человека своя точка зрения, зависящая от меры его знаний и способностей. И от времени, в котором он живет. У времени множество обличий, соответствующих формам пространства и состояния масс. Так и должно быть для единства пространства-времени-массы… Но существует нечто объединяюшее, существует! Есть ли общее, скажем, между жизнью отдельного человека и “жизнью” целой галактики! Абсурдное сравнение, не правда ли? Но все-таки давайте сравним. Известно, что размер нормальной галактики самое большее в сто тысяч раз превышает размеры ядра, из которого она образовалась. Известно, что активное состояние ядра галактики длится не более одного процента от времени ее жизни. Почти те же самые соотношения, что и у человека. Из ядра половой клетки размером в десять в минус третьей степени сантиметра вырастает организм размером около пятидесяти сантиметров - рост в пятьдесят тысяч раз. Время “сотворения” человека - девять месяцев - равно примерно одному проценту его жизни… Совпадения ли это?… Жизнь, как считал академик Вернадский, - явление вселенское, она результат взаимодействия макро- и микрокосмоса. Жизнь - не случайность, не выхлест слепого хаоса. Она необходимый элемент эволюции Вселенной, результат взаимодействия высших законов гармонии, которым в конечном счете подчинено все. И разум, возможно, он для того и создан, чтобы ускорить процесс упорядочения, гармонизации. Возможно, на нас, носителей вселенского разума, возложена природой особая миссия. Миссия миссий…

– А мы неразумно копим атомные бомбы, - неожиданно сказала Тамара, и Гостев вдруг увидел, что все сидят за столом, не притрагиваясь к еде, благоговейно слушают.

Алазян как-то сразу сник, потянулся к бутылке, принялся разливать по бокалам шампанское.

– Я что-нибудь не то сказала?
– растерялась Тамара.

– Что ты, девочка!
– Алазян погладил ее по тонкому плечу и встал: - Я предлагаю тост за наших милых дам, присутствующих и отсутствующих, которые не дают нам взлететь слишком высоко и ожечь крылья о солнце.

Тамара покраснела и поставила бокал.

– Нет, нет, - успокоил ее Алазян.
– Это неплохо, совсем неплохо. Я говорил о разуме как о вселенском явлении. Разум каждого отдельного человека - это как элементарная частица, возникающая и исчезающая, переходящая в поле. Особая частица, обладающая индивидуальной волей. Разум каждого отдельного человека нуждается в напоминании, что он лишь гость в потоке вечности, призванный выполнить свою небольшую, но непременно добрую миссию. И безропотно уйти…

Произнеся последние слова, Алазян как-то по-особому пристально посмотрел на Гостева,

и Гостев заволновался, приняв это за намек на свой слишком затянувшийся визит. В эту минуту он совсем забыл, где и почему находится.

– Да, - сказал он смущенно и посмотрел на часы., - Мне уже пора.

Он медленно поднялся. Ему захотелось уйти эффектно, цифру за цифрой произнося шифр, прерывающий сеанс. Но вдруг увидел погрустневшие глаза Тамары и снова сел.

– Мне в самом деле пора… Я не говорил раньше… Но мне нужно сейчас… сегодня… Улететь самолетом…

– А у вас вещи в гостинице, - лукаво напомнила Тамара.

– У меня все с собой. Вы оставайтесь здесь, а я прямо на аэродром.

Он собирался отойти куда-нибудь за угол и там назвать свой шифр. Но Алазян властно усадил его на место.

– У нас так не принято. Если надо - не смеем задерживать. Но позвольте уж проводить как полагается…

Почти все время, пока ехали до аэропорта, Алазян молчал, то ли обижаясь на Гостева, то ли обдумывая что-то свое, очередное.

Возле билетной кассы гудела толпа, и Гостев растерялся, не зная, как поступить в этом случае. Ему не удавалось остаться одному, чтобы прервать сеанс, и улететь самолетом при таком обилии желающих, как видно, нечего было рассчитывать.

Выручил Алазян, сбегал куда-то, пошептался с кем-то и принес билет на ближайший рейс. Снова исчез и вынырнул из толпы с двумя бутылками коньяка.

– Наш, армянский, разлив ереванского завода. Такого в Москве не найдете.

– Зачем же, - растерялся Гостев, принимая бутылки.
– А мне и подарить нечего.
– Он порылся в карманах, нащупал ключ - овальную пластинку с частыми окатанными зубчиками по краю.
– Разве вот это. Ключ от моего дома. Как символ, что я всегда рад видеть вас.

– Как же вы домой попадете?

– У меня еще есть…

Ключ растрогал Алазяна едва не до слез. Он обнял Гостева, расцеловал в гладкие щеки и отстранился удивленный.

– Чем вы так чисто бреетесь?

– Жидкостью, - не задумываясь, сказал Гостев.

– Какой жидкостью?

Гостев вспомнил, что эта жидкость для бритья в конце XX века еще не была известна, и покраснел, не зная что и как ответить. Выручило радио, вдруг оглушительно прокричавшее, что объявляется посадка на самолет. И он, так ничего и не ответив, заторопился к выходу, возле которого за высокой загородкой дежурные и милиционеры проверяли билеты и багаж.

Он все ловил момент, когда можно будет назвать шифр, но всякий раз, оглядываясь, видел наблюдающие за ним глаза.

Так он и вошел в самолет, протолкался среди оживленных пассажиров к своему креслу, сел и задумался о словах Алазяна, сказанных там, в ресторане. Ясно было, что, говоря о всеединстве Вселенной, он пытался сформулировать какую-то важную мысль. Какую?

Вспомнилось сравнение Алазяном человека с целой Вселенной. Удивительно, что сравнение это не так уж и поразило. Только теперь он понял почему: нечто похожее ему уже приходилось слышать. Давно, очень давно. И вдруг он ясно вспомнил - или это компьютер помог вспомнить?
– тот разговор. Не слишком известный, но, по общему мнению, весьма перспективный поэт, с которым Гостеву однажды пришлось беседовать, говорил со страстью едва ли не то же самое, что и Алазян: “…Еще ничего нет, еще неизвестно, что будет, и будет ли вообще, еще тихо и спокойно вокруг, и только чувствуется неясное томление, неслышимый гуд, заставляющий пристальнее вслушиваться и всматриваться в окружающее, - что это? откуда это? Как будто мелодия звучит в абсолютной тишине, мелодия, которую не разобрать. Как будто ритмы отбивают невидимые тамтамы, но какие - не слышно. И мучаешься в предчувствии неведомого, и ждешь, и боишься его. И вдруг… Что побуждает к этому “вдруг” - никто не знает.

Но что-то происходит, и ты словно прозреваешь, и внезапный свет заливает и прошлое и будущее, и на тебя обрушивается торжествующая музыка понимания. И ты из мятущегося ничтожества вдруг становишься богом, всевидящим, всеслышащим, всезнающим…

Так видимая пустота мироздания, вроде бы полнейший вакуум, вдруг исторгает из себя бездну материи, наполняет Вселенную торжествующе-пульсирующими ритмами волновых полей, рождает планеты, звезды, галактики, заставляет их гнаться наперегонки к неведомой цели… Куда? Зачем?… Не одним ли и тем же законам подчиняется всякий акт творения?!”