Эйфель
Шрифт:
Супруга министра Локруа — видная сорокалетняя дама с лукавыми глазами, доселе позволявшая себе говорить лишь шепотом, — обращается к госпоже де Рестак:
— А вы, Адриенна? Что вы об этом думаете?
Эйфель вздрагивает. Их взгляды снова встречаются, и Гюставу становится страшно. Сейчас он услышит ее голос.
— Я согласна с Эдуардом, — отвечает Адриенна, вперив в супругу министра большие кошачьи глаза. — Метро — это что-то унылое, невидимое, подземное…
Потом, медленно повернувшись к Эйфелю,
— Нужно стремиться ввысь. Быть свободнее. Дерзновеннее…
Это последнее слово пронзает память инженера подобно острой шпаге. Эйфель холодеет, услышав его. Он выдерживает взгляд Адриенны, враждебно нахмурившись. А она пожимает плечами и, взяв свой бокал, одним глотком осушает его.
— Забудьте о метро! — приказывает Локруа. — Создайте нам монумент. Настоящий, прекрасный, великий. Нечто такое, что послужит Франции реваншем над Историей.
— Реваншем, и никак иначе? — повторяет Эйфель, снова глядя в упор на Адриенну. — Вы полагаете, что реванш необходим… после стольких лет?
Этот вопрос возмущает министра.
— Вы шутите? Речь идет всего-то о пятнадцати годах! В сравнении с тысячелетней историей нашей страны это просто капля в море!
В столовой воцаряется тягостное безмолвие. Гости застыли в недоумении: в программе ужина явно не предусмотрен «тихий ангел». Никто из присутствующих не осмеливается нарушить молчание, разбить лёд, вызвав гнев хозяина. А сам Локруа насупился, спрашивая себя, с какой стати Рестак надоедал ему, уговаривая пригласить этого наглеца.
Эйфеля забавляет эта сцена. Наконец-то здесь хоть что-то происходит! Он чувствует, как в нем поднимается радостное возбуждение, хотя, судя по виду Рестака, тот боится, как бы этот ужин не окончился скандалом. И Гюстав посылает ему ободряющий взгляд, словно говоря: «Успокойся, я знаю, что делаю». Затем чуть улыбается Адриенне и наконец тихо, почти беззвучно произносит, словно опытный оратор, умеющий привлечь внимание аудитории:
— Башня…
— Что, простите? — переспрашивает Локруа.
— Башня высотой триста метров.
Министр заметно приободрился.
— Триста метров? Ну у вас и размах! И, конечно, металлическая?
— Полностью металлическая.
Рестак испуганно смотрит на Гюстава: что за игру тот затеял? Но Локруа уже попался на удочку.
— Вот теперь вас интересно послушать, Эйфель.
Журналист тотчас переходит от испуга к воодушевлению:
— Ну вот, говорил же я, Эдуард! Гюстав — потрясающий человек…
— Вижу, вижу, — откликается министр, смакуя поммар. — Ну-с, что еще скажете, Эйфель?
— У меня есть одно условие, — продолжает инженер.
Министр разражается смехом:
— Ага, я так и знал, что речь зайдет о деньгах!
Но Эйфель пренебрежительно пожимает
— Придется забыть о Пюто и вообще о предместьях.
— То есть?
— Я хочу поставить свою башню в самом центре Парижа. Хочу, чтобы все — и рабочие, и буржуа — могли ее видеть и посещать.
Это заявление прозвучало так агрессивно, что министр вздрогнул. И все-таки его увлек пламенный порыв инженера.
— Хочу, чтобы там нашлось место и для знатных семей, и для простого люда. Именно уничтожение классовых границ станет признаком нового, современного общества. Вы ведь хотели прославить Французскую революцию, не правда ли?
И тут осознает, что произнес эту краткую речь, не отрывая взгляда от Адриенны, чьи глаза восторженно вспыхнули.
— Ну, если вы обещаете не рубить головы, я полностью на вашей стороне, Эйфель!
Гости аплодируют и шумно чокаются бокалами с поммаром. Адриенна сияет улыбкой, широкой, как Сена.
Антуан де Рестак ликует (не без помощи поммара) — кажется, он непрерывно улыбается до самого конца ужина. Если эта трапеза началась не слишком весело, то результат привел его в полный восторг. Теперь у министра есть желанный проект, у Гюстава — работа, а сам он — интриган, заговорщик, кукловод — успешно сыграл свою роль, дергая за нужные веревочки. Нет, решительно, парижская жизнь — такая восхитительная!
— Ну, Гюстав, с тобой не соскучишься, — говорит он, помогая супруге надеть пушистое манто.
Слуга выпускает гостей на крыльцо, где их лица тотчас обжигает ледяной ветер. Адриенне приятно его холодное дыхание, она блаженно жмурится, наслаждаясь. Гюстав держится в сторонке, не решаясь подойти и кляня себя: не нашел более удобного момента, чтобы покинуть дом Локруа!
— Мы шли сюда с твоим метро, а уходим с башней. Поздравляю: ты просто маг и волшебник!
Новый взрыв смеха, не умолкающий, пока они, все трое, идут по дорожке, усыпанной гравием, к воротам на улицу. Их окутывает ночная тьма — сухая, леденящая. Голые древесные кроны угрожающе раскачиваются над их головами. Несколько звездочек робко проглядывают сквозь облака, и Гюстав говорит про себя: «С моей башни они будут видны куда лучше».
Инженера выводит из задумчивости неожиданный тычок Антуана в спину, такой сильный, что он едва устоял на ногах.
— Вот он всегда был такой, наш Эйфель! — объявляет Рестак жене. — Непредсказуемый! Я его обожаю!
Адриенна, поёжившись, украдкой бросает взгляд на Эйфеля; с той минуты, как они остались втроем, она не решается смотреть на него открыто.
Тусклые газовые рожки льют на мостовую бледный, как в виварии, свет. Османновские новые дома давно уже спят. Где-то вдали ржет лошадь.