Это было только вчера...
Шрифт:
— А махина стран, завоеванных Гитлером? Людские резервы потекут от них, — возражал ему дотошный собеседник.
— Да? — кипятился Иванов. — Что делается в Болгарии, Чехословакии — вам известно? Гитлер не решается вести там вербовку добровольцев, опасается измены. В Югославии, слышали? Сербские четники напали на войска оккупантов. Не-ет, дорогой товарищ, можно заставить работать на себя всю промышленность завоеванной Европы, но нельзя заставить воевать в своей армии солдат побежденных армий. Это вам говорю я, Андрей Иванов, поживший и среди немцев, и среди французов.
Сидя в бомбоубежище у бочки с песком, прижав к груди склянку
В мысли врывался и раздражал неуместно громкий голос:
— В общем масштабе что получается? Сидим в окопе. Вижу, в руку он себе целится. Я его ляск. Под ногами лежит совок. Хватаю его в обе руки. Ну, думаю, отучу тебя, идиот, от дезертирства. Замахиваюсь. Р-раз! Кто-то меня в плечо — хлоп. Лечу я, летит совок. То меня замполит ротный саданул, помешал убийству. Остался жив трус, скотины кусок. Жаль, ранили меня. Я б его притянул к ответу.
Близкий глухой взрыв потряс подвал. Вскрикнула сидящая рядом женщина в валенках, заплакали дети.
— Спокойно, граждане! — сказал Иванов, хотя его сердце так сильно забилось, что он вынужден был положить на грудь руку. — Ничего нет страшнее паники. Возьмите детей на руки. Успокойте их.
Он поднялся, но сейчас же сел. Дрожали колени, по телу разлилась слабость.
«Как они там, бедняжки?» — подумал он о больной квартирантке и ее детях, которые испуганно, наверное, плачут и зовут «деду Андрюшу».
Второго взрыва Андрей Хрисанфович уже не слышал. Он мягко сполз со скамьи, не выпуская из рук пузырька с коричневой жидкостью, а на месте, где он только что сидел, разговаривал, образовалась гора камня, кирпича, покореженного железа, курилась пыль. И откуда-то из земных недр вырывался отчаянный крик, рожденный ужасом, рождавший ужас.
Как только прекратилась бомбежка, Лиза Чуксина помчалась звонить своему ненаглядному Гаврюшеньке. Обычно она названивала из автомата гостиницы. Сейчас на месте гостиницы полыхало зарево, бегали пожарники, врачи «Скорой помощи», стоял невообразимый крик.
— Ужас, ужас! — воскликнула Чуксина и бросилась к аптечному автомату. — Ты жив? — кричала она в трубку, хотя уже слышала голос мужа. — Я спрашиваю, ты жив? Ну, слава богу. Гавринька, в гостиницу бомба попала. Там такой ужас, такой ужас. Ничего не знаю. Осторожно переходи дорогу. Сумасшедшее движение. Да, да, не беспокойся.
Все часы, пока тушили пожар, пока шли раскопки, Чуксина металась Между пожарной машиной и «Скорой помощью», помогая укладывать на носилки раненых.
Белую голову Андрея Хрисанфовича она узнала сразу. Громко вскрикнув, она устремилась к убитому, но не за тем, чтобы сказать несшим его людям: «Этого человека я знаю», а чтобы исключить возможность ошибки. Не чувствуя под ногами земли, бежала она домой, стремясь первой, первой сообщить всем о гибели старика Иванова.
Когда она ворвалась к Долговым, Дина и бабушка укладывали белье в чемоданы, вязали узлы. Решение ехать на Урал было наконец принято.
— Бедняжка, бедняжка! — крикнула Чуксина, выдавив из глаз несколько слезинок.
— Кто? — вскрикнули в один голос Дина и бабушка. Обе подумали о Борьке.
— Старик Иванов. Лежит на тротуаре, серебряные волосы по асфальту рассыпаны. То ли его
Дина выбежала, не дослушав.
Так вот чем все кончилось! Жил-жил хороший человек, и нет его. И захоронили-то наспех, не до пышных похорон нынче. Приближается фронт, участились налеты, город эвакуируется…
Не забыть Дине последних минут, последних слов Андрея Хрисанфовича. Врач определил ему секунды жизни, а он вопреки предсказанию пришел в себя, попросил пить.
— Посади меня, Юля! — потребовал он, отдавая стакан.
Его посадили. Он смотрел на всех ясными глазами, в них не было ни боли, ни страдания. Смотрел, смотрел, повел недоуменно плечом, прошептал:
— Неужели правда?
Пока умирающий прощался с живыми, никто не решался сделать движение, кашлянуть, всхлипнуть. Ослабев, Андрей Хрисанфович начал заваливаться на бок. Его уложили. И тогда он коченеющими губами произнес:
— Глупость.
Что — глупость? Жить-жить и исчезнуть? Или глупость, если смерть насильственна? Не пойди Андрей Хрисанфович за лекарством… Нет, прежде всего, не начни немцы войну… Война — это постоянная смерть. Смерть каждый час, каждую минуту. Смерть везде. На фронте, в мирном городе… Война — страшная человеческая мясорубка. Об этом хотел сказать Иванов словом «глупость?» Или глупость — вся жизнь, бессмысленная хотя бы потому, что за нею стоит смерть?
Заполняя эваколисты на сотрудников госпиталя (госпиталь готовили к эвакуации), Дина не переставала думать о жизни и смерти, о краткости человеческого существования, об ответственности живых перед мертвыми. Например, она, Дина Долгова? Живет или существует? Делает ли в трудное для Родины время то необходимое, что предопределено ей от рождения? «Предопределено!». Будто кем-то свыше. Не кем-то и не свыше, а условиями. В данном случае — войной. Нет, нет! Человек, сам человек определяет свое место среди других, свою полезность. Пусть короток его путь. Важно, проползет он его или пройдет. Человек — хозяин условий.
За такими мыслями застал Дину Сущенко. (На похоронах Андрея Хрисанфовича Дина поздоровалась с ним, но он не ответил: верно, не узнал).
— Ой, Модест Аверьянович, здрасте! — растерялась при его появлении Дина.
— Здравствуй. Ты свободна? Зайдем к комиссару.
Толстой-не-Лев энергично пожал протянутую Модестом руку, бегло оглядел Дину, как бы к чему-то прицениваясь, указал на стулья.
Сущенко начал издалека. Хорошо ли знает Дина немецкий язык, способна ли свободно, без словаря, разговаривать? Поинтересовался ее планами: она намерена эвакуироваться с госпиталем или поедет к родным? Дина не скрыла удивления. Разве нужно выбирать? Она и не думала о госпитале. Работала, пока не увольняли, пока отец не прислал денег, пока бабушка не приказала: «Собирайся».
Дина задумалась. Что им ответить? Не будет ли ее уход из госпиталя приравнен к дезертирству?
И вдруг Сущенко произнес такое, от чего Дина задохнулась, как от сильного ветра.
— А если мы тебя оставим у немцев? С определенным заданием? Сможешь?
Когда-то, девчонкой, Дина мчалась на санках по Соляному спуску прямо в замерзшую реку — страшно было. И сейчас дух захватило от страха.
Она прикрыла глаза.
— Мы не торопим себя с ответом. — Дина не поняла, кто сказал: Толстой-не-Лев или Сущенко. — Обдумай хорошо. Не на прогулку приглашаем. Можешь отказаться. Но согласишься…