Чтение онлайн

— Да, конечно, конечно, Билл. Вот увидишь, тебе никогда не надоест читать ее.

— Просто удивительно, какое утешение она дает. Послушай, я тебе почитаю… Не правда ли, как хорошо сказано? Какие чудесные слова!

— Правда. Я всегда знала, что ты когда-нибудь обратишься к господу.

— Боюсь, что я жил неправедно. Я не хотел тебя слушать, когда ты, бывало, толковала мне о том, сколько зла приносит всем этим беднякам, которые приходили к нам в пивную, игра на скачках. Взять хоть Сару. Верно, она уже вышла из тюрьмы? Ты ее ни разу не видела?

— Нет,

ни разу.

— А потом еще Кетли.

— Перестань, Билл, не нужно об этом думать. Если ты от души раскаялся, господь тебя простит.

— Ты думаешь, он простит?.. А сколько, может быть, еще людей погибло, о которых мы ничего не знаем? А я никогда тебя не слушал. Я был упрям, а теперь вдруг все понял. У меня открылись глаза. Эти благочестивые люди, которые затеяли против нас дело, они знали, что добиваются правды. Я им всем прощаю.

Уильям закашлялся, беседа оборвалась, и из коридора, словно эхо, донесся кашель других больных. Кашляли мужчины, лежавшие в больших плетеных креслах; кашляло несчастное скелетоподобное создание с впалыми щеками, ввалившимися глазами и жидкой бородкой, присевшее на скамейку у стены; кашлял высокий белый как лунь старик. Он сидел неподалеку от Эстер и Уильяма и прилежно трудился, сплетая коврик.

— Когда я его обрежу, он будет выглядеть еще лучше, — сказал старик сиделке, которая похвалила его работу. — Да, тогда он будет еще лучше.

Из палат тоже доносился кашель, и Эстер вспомнился испугавший ее мальчик, прямо и неподвижно сидевший на своей койке; она снова увидела бледное восковое лицо и остановившийся взгляд, устремленный в пустоту. Уильям опять закашлялся, и они молча поглядели друг на друга. Каждому из них хотелось что-то сказать, но они не находили слов. Уильям заговорил первым:

— Я вот тебе сказал, что у меня не было той веры в Ризу, какая бывает, когда ставишь на лошадь, которая должна выиграть. Она пришла второй? Если так, то здорово же мне не везет. Дай-ка взгляну.

Эстер протянула ему газету.

— Ежевика — выдача пятьдесят к одному, а на нее дай бог если один из сотни поставил. Козырной Король — тоже не из фаворитов. Юное Упование — чистейший аутсайдер. Какой день для букмекеров!

— Ты не должен больше думать об этом, — сказала Эстер. — У тебя же есть Библия. Она тебе лучше поможет.

— И как это я не подумал об Ежевике… Я бы мог получить сто к одному, если бы поставил в дубле — связал Спичку с Ежевикой.

— Зачем терзаться тем, чего не воротишь? Нам надо подумать о будущем.

— Если бы я мог перестраховаться, когда делал эту ставку, ты получила бы хоть что-нибудь для начала, а теперь, после уплаты долгов, у тебя в наличии едва ли останется пять фунтов… Не могу я об этом не думать. Ты была мне хорошей женой, а я был тебе плохим мужем.

— Ты не должен так говорить, Билл. Постарайся обратить свою душу к богу. Думай о нем, а он позаботится о нас, когда тебя с нами не будет. Меня никогда не покидала вера в него. И он меня не покинет.

Глаза ее были сухи. А душа, казалось,

окаменела. Они поговорили еще немного, и посетителям пришло время покинуть больницу. И лишь когда Эстер вышла на Фулхем-роуд, по щекам ее покатились слезы. Они становились все обильней и обильней, словно дождь после долгой засухи. И весь мир исчез для нее за этой пеленой слез. Горе сразило Эстер, и она, обессилев, прислонилась к какой-то решетке. Прохожие оборачивались и поглядывали на нее с любопытством.

При хорошей погоде Уильям протянул бы до рождества, но стоило лечь туманам, и душа его могла отлететь с последними опадающими листьями. И настал день, когда Эстер получила письмо, — Уильям предупреждал ее, чтобы она перенесла свой визит с пятницы на воскресенье. Он надеялся, что к воскресенью ему станет лучше, и тогда они совместно решат, когда она заберет его домой. Уильям просил, чтобы к его возвращению она привезла Джека. Он хотел повидать сына перед смертью.

Миссис Коллинз, жившая по соседству, прочла Эстер это письмо.

— Постарайтесь уж, сделайте, как он просит. Они если что заберут себе в голову, колом не выбьешь.

— Так разве ж можно забрать его из больницы в такую погоду — это его прикончит.

Женщины подошли к окну. Сквозь густой туман едва проступали очертания домов. Тускло и скорбно горели фонари, словно в городе мертвых, и глухой шум, долетавший с улицы, еще усиливал жуткое чувство, рождавшееся в этих странных потемках.

— Что он пишет про Джека? Чтобы я привезла его домой? Понятно, что он хочет повидаться с сыном перед смертью, но для мальчика было бы спокойнее, если бы я повела его в больницу.

— Вы же видите, он хочет умереть дома, хочет, чтоб вы были с ним до последнего.

— Да я и сама хочу быть с ним до последнего. Но вот как же с Джеком, где он будет спать?

— Можно постелить ему матрац на полу в моей комнате, я старуха, никто не обессудит.

Воскресное утро выдалось холодное, с резким ветром, и когда Эстер вышла на станции Саус-Кенсингтон, большое желтоватое облако опускалось на кровли домов, и туман заползал во все углы. На Фулхем-роуд дома уже совсем утонули в тумане, и только ближайшие два-три фонаря просвечивали сквозь серую завесу.

Сердце у Эстер упало, и она сказала, торопливо шагая по тротуару:

— Вот такая погода и отправляет их на тот свет. Мне и то дышать нечем.

Все казалось призрачным; похожие на тени фигуры прохожих расплывались и таяли в тумане, и на какую-то секунду Эстер померещилось, что она заблудилась, хотя это было невозможно, — ведь путь ее лежал все прямо и прямо… Внезапно впереди выросло здание с двумя флигелями, казавшееся огромным на фоне желтовато-серого неба. Над палисадниками, расположенными ниже тротуаров, поднимались ядовитые испарения, а худосочные деревья были похожи на чахоточных людей. Кашель привратника звучал глухо, словно из могилы, и когда Эстер проходила мимо, привратник сказал: