Если даже придется погибнуть...
Шрифт:
— За меня? — удивился Пронский.
— Ты думаешь, что они не догадываются, зачем ты им голову морочишь своей кибернетической ищейкой?
— Я предложил им эту идею совершенно серьезно.
— Почему именно им? У тебя есть возможность осуществить эту идею в своем научно-исследовательском институте.
— Но ты так их расхваливала…
— И тебе захотелось доказать мне, что они этого не стоят? А они сразу же догадались, что ты к ним из-за меня…
— Потому что сами все в тебя влюблены!
— Чего это ты
— Я пока еще не ослеп и вижу, как они на тебя смотрят, как относятся…
— Дай бог, чтобы все так ко мне относились!
— А я к тебе как же отношусь?
— Ты приходишь ко мне только затем, чтобы говорить о своей любви.
— Но ведь я тебя действительно люблю…
— Да, может быть, и любишь, но не уважаешь. И тут я тебе приведу одну мудрую фразу. Даже точно помню чью — Дюма-сына. Он сказал: «Любовь без уважения далеко не идет и высоко не поднимается: это ангел с одним крылом».
Пронский тяжело вздохнул и сидел некоторое время молча. Молчала и Татьяна. А когда он поднялся, чтобы попрощаться, она заметила:
— И, пожалуйста, не обижайся. Скажи лучше спасибо за мою откровенность с тобой. Может быть, и не следует этого говорить, но я уж скажу тебе все: мне с тобой скучно…
— А с ними?
— Они мои товарищи, и я не просто провожу с ними время, а работаю. Мы сейчас решаем сообща такую трудную задачу, какую мне без них не решить, наверное, никогда. Тебя же прошу либо оставь их в покое, либо помоги им осуществить реальный замысел, за который они несут ответственность перед райкомом комсомола.
— Сконструировать систему непрерывного оперативного планирования? С этим они и без меня справятся. Но и моя идея не голая фантазия. Осуществить ее, конечно, не так-то просто, однако возможно…
— Отложи все-таки это на другой раз, когда у них будет больше свободного времени. И не обижайся на меня.
Едва Виталий ушел, на пороге комнаты Татьяны появилась ее мать.
— Почему ты так с ним, Таня? Ведь мне казалось, что он тебе небезразличен…
— Мне тоже казалось, но, видимо, все это не так. И я очень прошу тебя, мама, поверь хоть ты мне, что я веду сейчас трудное дознание и, если только мне удастся добиться успеха, то предотвращу очень крупное преступление.
— И эти рабочие, а главным образом, наверное, тот самый парень, который так понравился папе, действительно тебе помогают?
— Да, действительно. И знаешь, мама, почему я так ценю этих ребят? За их высокое чувство долга!
— Ах, Таня, Таня! — вздохнула мама. — Не для тебя эта профессия инспектора уголовного розыска. Слишком ты романтична, а вокруг такая суровая проза…
Татьяна не успела ничего ей ответить, раздался телефонный звонок.
— Да, — сказала она, сняв трубку. — Добрый вечер, Аскольд Ильич, слушаю вас. Хотели бы зайти? Нет, нет, ничем я не занята, буду просто рада!
— Мама, — повернулась Татьяна к матери, — ко мне сейчас зайдет мой коллега, старший лейтенант Крамов, не угостишь ли ты нас чаем?
— А он с какой целью, если не секрет?
— По делу… По делу, которое мы делаем с ним сообща. Вот и все, что могу тебе сказать, ты уж извини…
— Мне подробнее и ни к чему.
— Ты, однако, чем-то недовольна?
— Мне просто хотелось бы, чтобы к тебе заходили твои коллеги не только по делу, а так, запросто. Посидеть, поговорить о литературе и искусстве, поспорить, послушать музыку… Как Виталий, например.
— Виталий ко мне тоже ведь по делу, мама, — усмехнулась Татьяна. — Только по своему, сугубо личному. Но об этом мы как-нибудь в другой раз, ты уж, пожалуйста, извини, скоро Крамов придет.
Крамов действительно пришел очень скоро, видимо, приехал на машине.
— Я живу неподалеку от вас, Татьяна Петровна, — объяснил он свой визит, — и мне было к вам по пути. По телефону всего не скажешь…
— Да что вы оправдываетесь, Аскольд Ильич! — перебила его Татьяна. — Проходите, пожалуйста.
Усадив Крамова в свое любимое кресло, Татьяна прикрыла дверь в соседнюю комнату и приготовилась слушать. Старший лейтенант, в отличие от Рудакова, чувствовал себя у Груниной совершенно непринужденно, будто бывал тут не раз. Он вообще умел как-то сразу «вписаться в обстановку», как сказал о нем однажды Евгений Николаевич. Татьяна даже позавидовала такому его искусству. По ее мнению, был в этом не только своеобразный профессиональный навык, но еще и тот артистизм, который она считала присущим лишь выдающимся оперативным работникам.
— Ни за что не догадаетесь, откуда я сейчас, — улыбаясь, произнес Крамов, как только Татьяна села против него. — Вот взгляните-ка на эти записи, — протянул он ей листок бумаги, исписанный названиями каких-то книг. — Знаете, что это такое? Список книг, которые Грачев взял на днях в заводской технической библиотеке.
Грунина торопливо пробежала глазами названия книг, среди которых были различные пособия по лекальному производству и технологии изготовления измерительных инструментов и приборов.
— Разве только вот это, — не очень уверенно произнесла Татьяна, указывая пальцем на строчку, в которой было записано руководство по штамповочным работам.
— Вот именно! — оживился Крамов. — Зачем, спрашивается, слесарю-инструментальщику, не имеющему дела с изготовлением штампов, такое руководство?
— Но ведь штампы изготовляются слесарями? — спросила Татьяна.
— Да, правильно, слесарями высокой квалификации. Однако в цехе завода, на котором работает Грачев, да и в других его цехах никто никаких штампов не делает и не применяет их в процессе производства. Зачем же тогда Грачеву книга по изготовлению штампов?