Чтение онлайн

— Они… были добры.

— Что?

— Они… были добры. Они… пытались ему помочь. Как и вы… они столкнулись… с раненой… сломанной личностью… и они хотели… ему помочь. Не знаю… может… они даже любили его. Они думали… что, сделав его… частью себя… они смогут забрать его боль… разбавить худшее… в его личности. Но они… не смогли. Они не… сделали его лучше. Это он… сделал их… хуже!

Последние слова едва не сорвались на вопль. Я снова попыталась вырваться, лягнув Скай в лодыжку, но она блокировала мою ногу, просто переместив свою, и опять прижала меня к переборке. Я закрыла глаза и подумала обо всех

неудачных решениях в моей жизни, обо всем плохом, что я сделала, о злобе и горечи, что наполняли слишком большой период моей жизни. О тьме, бывшей ядом внутри меня и намеренной теперь отравить их — единственную личность, которую я люблю.

Я все еще стояла с закрытыми глазами, в ужасе от такой перспективы, когда их вес переместился и две пары губ поцеловали меня в щеки.

— Ты никогда не сделаешь нас хуже, Андреа, — сказали они.

Мои колени подогнулись. Я опустилась на палубу, рыдая, еще не зная, что стану делать, но уже не считая бегство вариантом выбора. Они сели рядом со мной. Руки освободились, и я обняла плечи Осцина. Меня неудержимо трясло от шока — все сомнения, которые я так глупо вбила себе в голову, исчезли, сменившись уверенностью, какой в этом мире еще не было. Скай переместилась и обняла меня сзади, ее идеальная щека прижалась к напряженным мышцам моей спины.

Даже не знаю, сколько прошло времени, пока я не поняла, что Бенгид тоже осталась.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Повесть впервые опубликована в журнале «Analog» в 2011 году.

— Вы отпустите ее?

На этот вопрос мне предстояло ответить до завтрашнего утра. Его задала Кристин Лувье, от злости сжавшая губы в тонкую линию и упиравшая руки в бока. Слава богу, нас разделял стол.

— Она моя племянница, — говорила Кристин. — А я ее ближайшая родственница. Отдайте ее мне.

— Я должен решить, что будет лучше для ребенка.

— Вы знаете, что будет лучше. Лучше всего отпустить ее ко мне домой.

Я поерзал в кресле.

— Это… не так очевидно.

Глаза моей собеседницы превратились в узкие щелочки.

— Я рассказала вам слишком много. А вы еще удивлялись, почему мы храним это в тайне. Вы собираетесь упечь семилетнюю девочку в психушку только потому, что я сказала вам правду.

— Причина не в этом, — заметил я.

— Вы воспользовались моей откровенностью и собираетесь уничтожить мою племянницу. Или того хуже: вы собираетесь рассказать о нас людям.

Кристин стояла, а я сидел, поэтому она, хоть и не обладала высоким ростом, возвышалась надо мной. Я начал поеживаться под ее злым и совершенно бесстрашным взглядом. Возможно, всего лишь возможно, она имела право на эту злость.

— Сядьте, пожалуйста.

Она осталась стоять.

— Я вернусь со своим адвокатом. Я намерена засудить вас и вашу больницу. Если вы отправите девочку в лечебницу, я уничтожу вас в суде. Это станет смыслом моей жизни. Я сумею забрать

у вас даже собаку, — развернувшись, она рванула дверь моего маленького кабинета с такой силой, что сталь с грохотом ударила по книжному шкафу. Затем дверь закрылась.

Я уставился на календарь, висевший на ее внутренней стороне. Он отстал от жизни уже на семь месяцев.

Отпущу ли я эту девочку? Расскажу ли кому-нибудь об открывшейся тайне?

Я понимал всю важность этих вопросов. Но куда сильнее меня занимало другое. Проблема, не дававшая покоя, следовавшая за мной по пятам, пока я протискивался по пробкам к своему домику в пригороде.

«Вам не бывает одиноко?»

Три дня назад Томас, старший санитар, сказал мне:

— Привезли девочку, — тем утром он поймал меня, когда я пытался проскочить мимо. Я торопился, потому что мне предстояло еще проследить за переводом невменяемого преступника-шизофреника из нашего кабинета неотложной помощи. Времени оставалось в обрез.

По правде сказать, я хотел, чтобы его забрали как можно скорее, тогда бы я мог спокойно закрыться в своем кабинете, выпить чаю и ненадолго отвлечься. Может, пошарить по интернету.

— Я… э… — я указал на коридор за его спиной, показывая, что мне надо бежать. Томас отличался богатырской комплекцией, поэтому сейчас, встав передо мной, он перекрыл мне путь к отступлению.

— Ее родители погибли в аварии, — продолжил он, растягивая слова. — Она сидела на заднем сиденье, посередине. Сломала руку, других повреждений нет. Но доктор Уэллс считает, что вам надо ее осмотреть.

— Сколько ей? — Томас называл «девочками» едва ли не всех женщин. Возраст не имел значения.

— Лет семь, наверное.

— Травмирована?

Я психиатр, а значит, просьба Уэллса могла означать потенциальное душевное расстройство.

— Конечно. Да любой на ее месте… Родители погибли у нее на глазах. Она не в себе. Но кроме того, она… — Томас склонился ко мне, — разговаривает как-то странно. Как будто переключается туда-сюда.

Я кивнул.

— Ничего удивительного. Ребенок в шоке.

Девочку поместили в педиатрии, и я решил ее посетить.

Стены ее палаты, покрытые пятнами сырости, смотрелись убого в ярком свете ламп. Девочка оказалась симпатичной — такой, какой и полагается быть любой семилетней девчушке. Маленькая, чуть больше собственной подушки, она спала, завернувшись в одеяло. Правое предплечье от локтя до самой ладони покрывала белая, словно снег, гипсовая повязка.

Я снял с крючка ее карточку, висевшую над кроватью.

Никаких повреждений, не считая руки. Никаких признаков жестокого обращения: ни шрамов, ни ожогов, ни следов предыдущих переломов. Здоровая девочка, скорее всего, из хорошей семьи. Вполне ожидаемая характеристика для ребенка, сидевшего на заднем сиденье, между родителями.

Она перевернулась на другой бок и открыла глаза — темные, глубокие, смотревшие на меня будто издалека. Затем убрала с лица длинные волосы.

— Ou est ma mere? [9] — спросила она.