«Если», 2011 № 04
Шрифт:
Он развязал кошель, сунул туда монету. Почуяв деньгу, обережка успокоилась. Полижет монету — и уснет ненадолго. А Мил ее вскоре покормит, как должно.
Прежде чем выйти из номера, он поглядел в зеркало. Не ради пустого любования самим собой, а для порядку, как отец учил. Из старенького, с осыпающейся амальгамой зеркала глянуло не по годам суровое лицо — загорелое, битое дождем и ветром. Черную гриву не мешало бы причесать, заколка надо лбом скособочилась и не держала волосы, как надо. Из-под прямых черных бровей
Спросив, где найти поблизости менялу, Мил отправился, куда указали. На улицах горели фонари, было людно. В трактирах пили-ели, в богатых особняках веселились по-своему: играла музыка, в садах взлетали фейерверки.
Лишь королевский дворец был тих и невесел. Смутно белел на холме под огромным небом с желтыми теплыми звездами; светилось всего несколько окон. Мил принюхался, но запаха сожженного жилья не почуял.
Дверь в дом менялы распахнулась, едва Мил взошел на крыльцо. Он отшатнулся, и навстречу вывалились трое солдат, кляня прощелыгу на чем свет стоит. Лысый меняла провожал их, благодушно улыбаясь. Видать, знатно обобрал служивых.
— Здравствуйте, господин Жароволь, — учтиво поздоровался Мил, когда солдаты в грохоте подков ссыпались по ступеням на мостовую.
— И вы будьте здоровы, чужестранец, — отозвался меняла, разглядывая его в свете фонаря над дверью. — Желаете войти, господин… э-э?..
— Мил Дружен.
Меняла провел его в крошечную комнатенку под лестницей, где не было окон и чадил вонючий светильник, заправленный самым дешевым маслом. Еще в комнатенке пахло солдатами: потом и табаком.
Жароволь уселся за широкий дубовый стол, указал Милу на шаткий стул для посетителей.
Мил выложил на стол свою монету:
— Сколько дадите?
Меняла скользнул по ней взглядом и принял скучный вид.
— Такие деньги у нас не в ходу, господин Мил… э-э… Дружен. У нас другие по рукам ходят: тири, илары, даже тенгеции. А это…
Мил тряхнул головой; тяжелая прядь волос качнулась, и на менялу глянули оба глаза: зеленый и синий. В скверном свете чадного светильника Жароволь мог и не разглядеть их толком, однако тон сменил сразу.
— Оно, конечно, во дворце такую монету примут с охотой, — изрек он глубокомысленно. — И все же…
— Сколько иларов за нее дадите? — перебил Мил невежливо.
— Двадцать, — не задумываясь ответил меняла. — Ну, двадцать пять, — поправился он, когда черная прядь у лица посетителя снова качнулась. — Двадцать девять… Больше тридцати не могу, хоть режьте!
— Это настоящая золотая дайлана. Она стоит пятьдесят пять иларов, — выговорил Мил негромко, склонив голову набок
— Пятьдесят, — неожиданно охрипнув, выдавил Жароволь.
— Хорошо. И еще, будьте любезны, медный грош.
— А он-то зачем?
Мил не стал объяснять, а меняла поостерегся настаивать. Нажав потайную пружину, он выдвинул верхний ящик, выудил оттуда пятьдесят серебряных иларов, пересчитал их, выкладывая кучками по десять монет. Затем пошарил по другим ящикам и отыскал завалявшийся грош — гнутый, позеленевший. С сомнением посмотрел на него, на Мила.
— Вы уверены, господин Дружен?..
— Уверен, — Мил смел в кошель илары, бросил туда же грош — обережке на радость. Ей ни золота, ни серебра не надо — дай медный грош пожевать. Дня за три сгрызет без остатка. — Просветите меня, господин Жароволь, — он поднялся на ноги, показывая, что дела окончены, остался лишь праздный разговор. — Я слышал, будто в королевском дворце живет некий рокот. Что это за зверь?
— Не рокот, господин Дружен, а роккон. О рокконах вы слышали?
— Да, — отозвался Мил, роясь в памяти. — Слыхал какие-то сказки.
— Вот и я, кроме сказок, ничего не слыхал, — буркнул меняла, начиная запоздало раздражаться. Как ловко наглый юнец его облапошил! Заставил отдать пятьдесят иларов за дайлану! Да в придачу грош выклянчил, будь он неладен… — Позвольте, я вас провожу.
На улице Мил с удовольствием вдохнул ночной воздух, огляделся, прислушался слухом Разноглазых.
Холм с королевским дворцом высился черной массой — глухая чернота на фоне звездного неба.
Тот же узник по-прежнему тосковал, надеялся, что смерть не за горами.
«Где ты? — опять спросил его Мил. — Тебе можно помочь?»
На сей раз незнакомец не замкнулся в молчании, отозвался собственным вопросом: «Кто ты такой?».
«Мил Дружен из рода Дальнеречных, сын судьи Любомира Радушеня, — сообщил Мил с гордостью. И, подумав, добавил: — Разноглазый». Кому надо, тот поймет.
«Сын судьи?» — переспросил узник — как показалось Милу, с подозрением.,
«Отец был хорошо известен. Неподкупен и справедлив. Его приглашали решать споры и в соседние села, и в Богат-город, и даже…»
Узник недослушал: «Был?».
«Он погиб».
«Когда и как?»
«Тебе-то что за дело?» — Мил потерял терпение. Сиди лично он в заточении, не стал бы так допрашивать того, кто вызвался помочь.
Узник смолчал. Он молчал так долго, что Мил устал ждать и двинулся в гостиницу. И уже на ступенях крыльца его нагнало неожиданное: «Беги отсюда, сын судьи. Уходи на рассвете».
Мил, конечно, спросил почему. Однако узник больше ни слова не молвил.
Низкое солнце снова сияло в окнах дворца, золотило городские шпили и башенки.