Чтение онлайн

Но несмотря на все эти промахи, несмотря на неряшливый стиль произведений Достоевского и графа Толстого, созданных второпях коллективом авторов, на явную несостыкованность некоторых исторических событий, работа была проделана громадная. Ценой неимоверных лишений и бесчисленных жертв наш народ не только сотворил историю, но и отстоял ее затем в жестокой войне, хотя многие солдаты даже не подозревали, что они защищают, скорее, свое прошлое, нежели настоящее и будущее.

Теперь становится понятно, почему Сталина, за личностью которого тоже, кстати, стояла целая группа авторов, называли гением всех времен и народов. Известно, что после войны планировалась очередная волна репрессий, и если бы не

распад головной творческой группы (1953 г), наша история наверняка стала бы еще более древней и величественной.

Данная работа не претендует на полноту изложения, она лишь скромно указывает возможное направление исследований.

Предвидим два недоуменных вопроса и отвечаем на них заранее.

Первый: каким образом некоторым откровенно незначительным в политическом отношении странам (Македонии или, скажем, Греции) удалось отхватить столь роскошный послужной список? Ответ очевиден: конечно, на историю Древнего Мира точили зубы многие ведущие государства Европы. Но, будучи не в силах присвоить ее военным путем, они пришли к обычному в таких случаях компромиссу: не мне — значит, никому. Было решено отдать древнее прошлое, образно выражаясь, в пользу нищих (греков, евреев, египтян и пр.). Греки приняли подарок с полным равнодушием, а вот евреи имели глупость отнестись к нему всерьез и возомнили себя богоизбранным народом, за что пользуются неприязнью.

И второй вопрос: если главная движущая сила политики — стремление к переделу прошлого, то чем был вызван распад Советского Союза? Исключительно желанием малых народностей переписать историю по-своему, чем они, собственно, теперь и занимаются. Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно пролистать школьный учебник, изданный недавно, ну, хотя бы в Кишиневе.

Многие, возможно, ужаснутся, осознав, что наше прошлое целиком и полностью фальсифицировано. Честно сказать, повода для ужаса мы здесь не видим. Уж если ужасаться чему-нибудь, то скорее тому, что фальсифицировано наше настоящее.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПЛЕНУМА ЦК ПАРТИИ НАЦИОНАЛ-ЛИНГВИСТОВ

Слушали:

доклад Е. Лукина по поводу фальсификации истории.

Постановили:

1. Вернуть слову «история» изначальный смысл («жуткая история», «веселенькая история» и пр.)

2. Рассматривать фольклор как достоверный источник исторических сведений. Считать отныне историческими лицами Илью Муромца, Ивана Сусанина, Василия Чапаева и др.

3. Исторические документы признавать подлинными лишь в том случае, когда заключенные в них сведения не наносят россиянам морального урона.

4. Принять меры против очернителей, именующих себя археологами.

Когда в городе начинался дождь, Каспар широко разевал рот, чтобы капли увлажнили его мертвый язык. Запрокинув голову, уставившись на взбаламученные облака, он носился по улицам, ловил ливень ртом и ресницами.

Сбежав под горку по Боэр-стрит, он выбегал на Маар-сквер и болезненно — аж кости гудели — замедлял свой бег, и вскоре уже шествовал нормальным прогулочным шагом, но по-прежнему с запрокинутой до предела головой. Высматривая нужные ориентиры

уголком глаза, он сворачивал влево. Прохожие косились на него, однако он не замечал их взглядов — Каспар давно привык, что вызывает недоумение.

Улица, отходившая от левой стороны Маар-сквер, была его самым любимым местом в городе. На ней, узкой и извилистой, теснились крохотные приемные городских исповедниц. Фасад каждой исповедальни представлял собой огромную витрину, где, храня верность древней традиции, сидели исповедницы в своей причудливой форме.

Когда сестра Каспара не была занята, она открывала дверь своей исповедальни, впускала мальчика и угощала крохотной чашечкой горячего шоколада. Каспар выпивал шоколад; сестра гладила его по голове и отсылала домой, пока не замерз.

Однажды, выходя на улицу, он чуть не попался под ноги какого-то грешника. То был мужчина, высокий, как двое нормальных людей, и толстый, как целых трое. Гладкое и круглое, как прожектор, лицо венчало его исполинское тело.

— Что такое, сестренка? На младенцев потянуло? — прогудел грешник странно-певучим басом.

— Он мой брат, а ты немедленно извинишься, если хочешь получить отпущение.

И Каспар впервые увидел свою сестру по-настоящему разгневанной. Он испугался, что грешник откажется извиняться — тогда ей нагорит от начальства. Но великан произнес:

— Простите, молодой господин. Я просто пошутил.

Кивнув в знак примирения, Каспар пошел прочь.

Оглянувшись через плечо, он увидел, как дверь захлопнулась и необъятная тень грешника испарилась с мостовой. Через миг стекло витрины сделалось матовым. Каспар задержался: ему стало любопытно. Спустя какое-то время из-за дверей донесся возглас. Затем — крики. Затем — рыдания. И Каспар убежал домой.

Его домом было одно из двухсот пятидесяти одинаковых, как близнецы, жилых зданий в городе. Дед, владевший им всю свою жизнь, отказывался хоть что-то менять во внешнем облике дома. Для деда Устав был превыше всего. Хотя он уже лет двадцать назад — да нет, еще раньше — ушел в отставку, он неукоснительно исполнял свой долг перед Флотом; а устав Флота гласил, что, невзирая на течение времени, все постройки Города должны сохраняться в первозданном виде. На деле люди кое-что слегка перестраивали, и городские цензоры закрывали на это глаза. Но дед был человеком принципов.

Интерьер тоже сильно походил на иллюстрацию к Уставу. Стандартная мебель, стандартная бытовая техника, сохраненная в почти первоначальном состоянии неустанными усилиями ремонтников. Человеку, вошедшему в дом Моэнов, начинало казаться, что время остановилось.

Единственным неуставным предметом была огромная картина, висевшая в гостиной над камином. Непосвященный зритель счел бы, что на ней изображена лесная поляна. Здесь, беседуя и смеясь, кучками стояли люди. Одна женщина, вытянув руки, ловила большой мяч. Тот, кто его кинул, остался в пространстве вне рамы. Слева сверкала металлическая стена обширного здания. Такой картины не было больше ни у кого в городе, и много лет она вызывала у Каспара опасливую тревогу, смешанную со странной гордостью.

Честно говоря, в их семье картина была семенем раздора. Отец Каспара возражал против ее присутствия — но не словами. Каспар — возможно, потому, что сам был лишен дара речи — без труда читал мысли и чувства отца по лицу.

Некоторое время сохранялся паритет противоборствующих сторон — пока в жизни семьи не появился Карл. Карл, поклонник Фликки, сватался к ней по всем правилам. Он казался завидной партией: специальная лицензия закрепляла за ним право обзавестись потомством в течение ближайших десяти лет. Человек он был добрый и мягкий. Фликка задирала перед ним нос, но Каспар чувствовал, что к Карлу она неравнодушна.