Ёсико
Шрифт:
Разговор наш поначалу не клеился. Она без интереса ковыряла вилкой в тарелке, отказалась выпить вина, но настояла, чтоб я пригубил бордо. Возможно, она стеснялась взглядов окружающих. Большинство посетителей моментально узнали ее. Японцы были слишком вежливы, чтобы указывать на нее пальцем, перешептываться или подходить за автографом, но под быстрыми взглядами, словно бы невзначай бросаемыми в нашу сторону, мы чувствовали себя как на сцене.
— С мамой и папой все в порядке, — ответила она, когда я спросил, как поживают господин и госпожа Кавамура. — Но, наверно, пора мне идти дальше…
Она присмотрела квартиру на Асагае. А как там Икэбэ-сан, поинтересовался я, стараясь, чтобы мой вопрос не звучал непристойно,
— Икэбэ-сан — изумительный актер.
Больше я к этой теме не возвращался. Мы поговорили о погоде, которая была очень холодной для этого времени года, о фильмах, которые мы посмотрели, точнее, я посмотрел — у нее на просмотры картин никогда не хватало времени. «Мне очень хочется, но всё работа, работа, работа…»
И по-моему, лишь когда принесли десерт — запеченный заварной крем по-французски, — она пристально посмотрела на меня своими огромными, блестящими, сводящими с ума глазами и сказала:
— Сид-сан, хочу тебя кое о чем спросить.
— Конечно, спрашивай что угодно.
— Мне кажется, я могу доверять тебе.
— Спасибо, — сказал я, пытаясь не выглядеть слишком нетерпеливым.
— Обещай, что никому не скажешь.
— Конечно никому.
— Сид-сан, я хочу поехать в Америку. Ты не думаешь, что я сошла с ума?
— Нет-нет, но… зачем? Разве ты не можешь отдохнуть в Японии?
— Я не хочу отдыхать. Я хочу работать.
— Это еще одна причина, чтобы в Америку не ехать.
Она в нетерпении покачала головой:
— Ты не понимаешь. Я хочу работать в США. Видишь ли, я так много еще могу сделать в этом сумасшедшем мире. Один раз меня обманули милитаристы, и поэтому, когда Ри Коран умерла, я пообещала себе, что никогда больше ничего подобного со мной не случится. Что я никогда больше не позволю использовать себя для пропаганды войны. И мой долг сейчас работать во имя мира, во имя дружбы между нашими странами.
Она выглядела очень серьезной, когда говорила это, точно ребенок, что рисует свою картинку, позабыв обо всем на свете.
— Но, дорогая, — сказал я, — твоя публика — здесь…
— Да, — кивнула она, — но Япония очень маленькая. Слышал, как мы, японцы, говорим? Если знаешь только свой маленький мирок, значит, ты — лягушка в глубоком колодце.
Я кивнул. Раньше я уже встречал это выражение. Впервые услышал от Нобу, и потом еще не раз, от кого — уж не помню.
— Может, я смогу помочь тебе с кем-нибудь из моих голливудских знакомых.
— О! — промурлыкала она. — Я надеялась, что ты это скажешь. Я знала, что могу положиться на тебя.
Она низко наклонила голову к хрустящей белой льняной скатерти, чуть не опрокинув хрустальный бокал для вина.
— Ёр о сику о-нэг а й сим а с… — проговорила она, не поднимая взгляда от тарелки, и это означало что-то вроде «Смиренно прошу вашей великодушной помощи».
Два года назад я протирал штаны в Огайо, надеясь хотя бы в «Люксоре» найти какое-нибудь приключение, и вот он я, сижу в лучшем французском ресторане Токио и хвастаюсь своими связями в Голливуде перед одной из известнейших мировых кинозвезд. Конечно же я обманывал ее, особо не заботясь о последствиях. Но я был молод, хотя, по-моему, оправдание это довольно дерьмовое.
— Я подумала, — продолжила Ёсико, — может, и ты мог бы вернуться в Америку, изучал бы японский, разве ты не этого хочешь? И был бы там моим гидом…
От удивления я не знал, что сказать, поэтому не сказал
— Подумай об этом, Сидни-сан. Прямо сейчас от тебя не требуется говорить «да».
Я пообещал, что конечно же об этом подумаю.
— Каким приключением это было бы для нас обоих! — сказала Ёсико, и ее лицо осветилось счастливой улыбкой. — Ты знаешь, почему я на самом деле хочу уехать в Штаты? — спросила она, делая знак рукой, чтобы я наклонился поближе к ней.
— Почему?
Она заговорщицки перешла на шепот:
— Чтобы научиться целоваться.
Она показала прелестные маленькие зубки и хихикнула. Я заметил, что она никогда не прикрывала рот рукой, когда смеялась, как это делали все японские женщины.
12
Конечно же возвращатьсяв ненавистные Штаты мне в голову не приходило. Правда, я подумывал о том, чтобы по-настоящему изучать японский язык в университете. Я даже мог бы получать стипендию. В этих вопросах Дядя Сэм был очень щедрым. Но я просто не был готов вернуться. Я хорошо проводил время в Токио. Правила «общения с персоналом из местных» стали мягче. Солдафоны больше не мотались с линейками по ночному клубу «Мимацу», измеряя расстояние между танцующими американскими и японскими партнерами, чтобы оно составляло не менее шести дюймов. Японские кинозалы больше не были под запретом. Мы могли, если хотели, принимать японцев у себя в комнатах. О, а я-то как этого хотел. Я общался, и общался, и общался. Я обожал японских мальчиков, и самым великолепным было то, что они были такими доступными: рядом с жилыми домами, в вагонах метро, в городских парках и в кафе, на железнодорожных станциях и в кинотеатрах — в самом деле, везде, где люди собирались для работы или для удовольствий. Все правильные юноши с ума сходили по сексу, и их не очень заботило, где они могут его получить. И к тому же тогда они еще любили американцев. А до того неизбежного момента, который наступает в жизни каждого японца в виде женитьбы и начала традиционной семейной жизни, я удовлетворял их потребности с величайшим удовольствием. В те дни я вел дневник и флажком помечал каждую новую свою победу. И мне казалось, что с каждым новым флагом я все глубже проникал в японскую душу.
Так что время для переезда было совершенно неподходящее. Я делил восхитительный деревянный домик недалеко от станции Эбису с Карлом, чье пристрастие к мальчикам было таким же ненасытным, как и мое. Но все же этимнельзя заниматься все время. И когда мы не общались с местными, мы ходили на спектакли театра кабуки или но. Я любил оперу, и меня пленял внешний блеск кабуки, а Карл отдавал предпочтение аскетизму но. Много времени мы проводили вместе, исследуя окрестности старого Токио. Отсутствие исторических следов добавляло своеобразную пикантность тем руинам, которые мы умудрялись находить: обугленное святилище Токугавы, заброшенное кладбище куртизанок Ёсивары, полуразрушенные ворота аристократического особняка, остатки старинного сада, чьи строгие формы более элегантных времен еще не совсем заросли сорняками. Печальное состояние, в котором все это пребывало, давало много пищи для нашего воображения. Со временем, конечно, город отстроили. И он изменился к лучшему. Я восхищался тем, с каким энтузиазмом японцы посвящали себя восстановлению своей страны. Но (возможно, мне не следует этого говорить) иногда я скучаю по токийским руинам тех дней, когда только приехал сюда. Наверное, скучаю по той романтике. А сейчас я живу в одном из самых волнующих, самых энергичных, самых передовых городов в мире. Тот, кто не жил в Токио, не жил в современном мире. И все же, и все же… г о рода моих фантазий больше нет.