Еретик

— За предательское убийство товарища по отряду…

Симон бросил в сторону возбужденной толпы короткий взгляд и заспешил мимо. Он знал, что вот-вот произойдет, и втягиваться в это кошмарное публичное развлечение — даже мыслями — не хотел.

— … приговаривается к рассечению.

Толпа взволнованно загудела. Такое зрелище выпадало нечасто.

— Братцы… нет! Не надо! Я не убивал!

Симон стиснул зубы. Приговоренного солдата вели навстречу ему, и он просто не мог не видеть, как извивается, приседает

и позорно упирается голыми пятками в раскаленный песок повисший на руках потного конвоя преступник.

— Братцы! Я невиновен!

А потом солдат увидел эту квадратную площадку с полным негашеной извести глиняным баком посредине, и ноги отказали.

— Господи… только не это…

Симон глянул на солнце; до начала четвертого Ойкуменического Кархедонского [1] Собора оставалось от силы полчаса, и он едва успевал.

— Я не делал этого… — всхлипнул за спиной преступник, — я не хочу. Вы не можете. Я не исповедался!

«Не исповедался?»

Симон машинально обернулся, но тут же понял, что его это ни в малой степени не касается, — у любого судьи всегда есть свой, специально приданный для таких случаев священник. А солдата уже растягивали за руки и ноги — в двух шагах от кошмарного глиняного бака.

— На две ладони повыше поднимите, — сухо распорядился палач, и конвойные тут же приподняли бывшего боевого товарища над землей — в точности на две ладони.

«А как же исповедь?!»

Палач дважды крутанул над головой тяжелым двуручным мечом эфиопской работы…

— Стойте! — заорал Симон.

Свистнуло, и толпа охнула и отшатнулась, а конвойные тут же подхватили казненного под руки и поставили в бак.

По спине Симона прошел озноб, и он, яростно расшвыривая попадающихся на пути зевак, рванулся к месту казни.

— Живет… смотрите! Он живет… — восторженно загудела толпа.

Казненный торчал из бака по грудь, его вцепившиеся в глиняные края пальцы пожелтели, голова тряслась, а глаза бессмысленно обшаривали залитую солнцем площадку… пока не уперлись во вторую половину тела — от пупка и ниже. Она лежала там же, где упала, в двух шагах от бака, и тоже подрагивала.

— Ух, ты! — взорвалась толпа десятками голосов. — Он увидел! А долго еще он будет жить?!

Симон прорвался на площадку и окинул казненного оценивающим взглядом. Негашеная известь намертво заклеивала сосуды, не позволяя истечь кровью. А поскольку солдат был довольно крепок телом, он вполне мог протянуть до четверти часа.

— Четверть часа проживет, — известил палач, — можете спрашивать его, о чем хотите.

«Успеет!» — решил Симон.

— Что ты чувствуешь? — выскочил из толпы мелкий шустрый старичок, но Симон ухватил его за плечо, отбросил назад и, стараясь поймать взгляд умирающего, присел напротив.

— М-мне…

больно… — выдохнул солдат.

— Я могу тебя исповедать, — внятно проговорил Симон, — ты еще успеешь.

— Как именно больно? — возбужденно придвинулась к баку толпа, — на что это похоже?

Симон схватил солдата за перепачканные известью плечи и поймал-таки безостановочно бегающий взгляд.

— Ты хочешь облегчить душу?

Отсюда, из окон зала канцелярии было видно все: и как солдатика сунули в бак, и как монах-исповедник приник своей щекой к щеке преступника, — чтобы лучше слышать последнее покаяние.

Византийский император Ираклий удивленно хмыкнул и повернулся к Пирру.

— Смотри-ка, получилось.

— Еще бы, — самодовольно улыбнулся Патриарх. — Я в этом деле каждую мелочь продумал. Сам. Лично.

Ираклий кивнул и снова повернулся к окну.

— Думаешь, он обо всем покается? Все-таки, ветеран… и на допросе ни слова не выбили.

Стоящий за императорской спиной Патриарх язвительно хохотнул.

— Рассеченному пополам — не до секретов. Уж, поверь мне, Ираклий. Не пройдет и получаса, и ты будешь знать об этой монашке все. Кстати, а зачем она тебе?

Ираклий усмехнулся.

— Будешь принимать мое последнее покаяние, узнаешь.

Патриарх обиженно засопел, а Ираклий оперся рукой о расписанный охряными бутонами откос окна и прищурился.

— Кстати, а зачем ты исповедником амхарца [2] послал? Что нельзя было из наших надежного человека подыскать?

— Какого амхарца? — не понял Патриарх, подошел ближе и выглянул из-за императорского плеча. — Что?!!

Характерный амхарский профиль приникшего к солдату исповедника был виден даже отсюда.

Симона принялись толкать и дергать почти сразу.

— Эй, монах! У него было время исповедаться до суда!

— Теперь наш черед!

Горожане прекрасно понимали, что чужак с грубым амхарским профилем отнимает у них самое драгоценное — время.

— Мы в своем праве!

Но Симон лишь упрямо отмахивался, а солдату становилось все хуже и хуже — на глазах.

— И еще… я отнял… свободу… у монашки, — с трудом удерживая голову вертикально, через раз выдыхал он.

— Эй, амхара! — зло толкнули Симона в спину. — Это я должен его исповедовать!

— Я понял, — внятно сказал Симон обоим — и солдату, и тому, что был за спиной. — Что еще?

— Да, уйди же, тебе сказали! — свирепо вцепились в его рясу сзади, и Симон двинул назад локтем и, судя по хрусту, попал в нос.

— Все… — выдавил солдат.

Симона снова толкнули, затем вцепились в капюшон, однако он так и продолжал, внятно, по слову проговаривать формулу отпущения и, лишь закончив, поднялся и развернулся к толпе лицом.