Эндана
Шрифт:
– Умею, – эхом откликнулся юноша и задумался, не торопясь с ответом. Прошло немало времени, прежде чем он снова заговорил: – Я не смогу долго оставаться рядом с тобой, Тиар. Столько, сколько бы мне… хотелось, – неожиданно покраснел энданец от непонятного смущения и пояснил: – Меня ждут дома. Но я постараюсь помочь тебе, если смогу.
Тиар облегченно вздохнул. До сих пор он и сам не знал, как для него было важно получить это согласие.
Город встретил правителя радостью: толпы горожан теснились вдоль улиц, восторженно
Казалось, жители еще не решили, кем считать этого юношу – посланцем богов или сыном демонов. Кто знает, до чего додумались бы горожане, если бы не известная своей слабостью к мужскому полу хохотушка Тида, торговка молоком.
Она жадно рассматривала проезжающих мимо воинов, а когда чужеземец поравнялся с ней, шумно вздохнула, растягивая слова:
– Какой красавчи-и-ик, жалко – молоденький очень!
И столько было в ее голосе искреннего огорчения, что люди заулыбались, а стоявшая рядом почтенная хозяйка трактира прогудела густым басом:
– Да ты не оглядывайся на возраст, Тида. Молоденький-то он молоденький, но больше никто за спиной девах не везет! Может, его на вас обеих хватит?
– Тьфу на тебя, клуха короткокрылая! – рассердилась любвеобильная торговка, а волна веселого смеха уже расходилась в стороны.
Когда же в ответ на шутку трактирщицы юноша, лукаво усмехнувшись, послал обеим женщинам воздушный поцелуй, город принял его как своего. Со всех сторон посыпались прибаутки, советы и благодушные пожелания. Если кто-то и был в толпе из недругов мальчишки, то их голоса потонули в гуле приветствия.
Странное впечатление произвела на Леа столица Кенлира – Бринли. Она не походила ни на легкие резные города Энданы, ни на пестрые мозаичные – Варнабы.
Мрачный серый город, полный узких извилистых улочек, расположился на высоком холме. Его дома больше напоминали маленькие крепости: крепкие, обитые железом двери, высокие стены, узкие окна-бойницы. Даже редкие статуи, украшавшие крыши, заставляли чаще задумываться о смерти, чем о жизни: зубастые крылатые чудища щерили пасти на проезжающих мимо всадников, суровые воины поднимали мечи на непрошеных гостей.
И сами скульптуры не вырезали из белого мрамора или желтоватого известняка, а отлили из темной тяжелой бронзы.
– Весело тут у вас, – пробормотала Леа сама себе под нос, но Траес расслышал и усмехнулся:
– Привыкнешь! Ты еще фресок в наших замках и храмах не видел.
– Ну почему не видел, а у Марка? – вспомнила Леа светлую легкую живопись в жилище друга.
– Ну, ты хватил! У Марка! – рассмеялся рыжий воин. – Да он на весь Кенлир известен тем, что во всем потакает жене. А она терпеть не может всех этих чудищ и батальных сцен. Так что пришлось Марку сразу после свадьбы полностью переделать все покои. Чем он, кстати, вызвал большое недовольство у избранного брата Масгена. Правда, Марк?
Тот
Траес тем временем не унимался.
– А еще ходят слухи, – воин перешел на доверительный громкий шепот, – которым лично я склонен верить, что двух птичек, целующихся среди цветов шиповника, он нарисовал собственноручно.
Леа, вспомнив рисунок, подавила смешок. То-то ей показалось, что вид у птах взъерошенный и сердитый, словно они драться собрались!
Она недоверчиво посмотрела на Марка, и тот снизошел до ответа:
– Игерна носила под сердцем сына.
Как будто это было самым лучшим объяснением.
Траес, весело оскалив зубы, подмигнул принцессе:
– Не женись, Леон, а то станешь похожим на этого безумца.
– Ты просто завидуешь! – рассмеялась принцесса, а Траес в ответ запел веселую песню о храбром воине, который очень хотел, но никак не мог выбрать себе жену.
Леону отвели покои рядом с королем. Тиар пожелал, чтобы новый телохранитель всегда был рядом. Ему нравились рассказы чужеземца о далеких странах. О том неведомом светлом мире, что скрывал непроходимый горный хребет.
Когда все дневные дела завершали или откладывали до утра, в небольшой зале, примыкающей к спальне его величества, собирались близкие друзья короля.
И когда Тиар просил чужеземца рассказать о других народах, затихала громкая речь, а суровые мужи становились похожими на маленьких детей: у них так же светились глаза от восторга.
Приходила послушать южанина и сестра короля, прекрасная Алба. Она устраивалась на маленькой скамеечке у ног брата и не сводила с рассказчика зачарованного взгляда.
Больше всего кенлирцев влекло и изумляло в рассказах юноши то, что не боялись южные народы ни колдунов, ни гномов, ни загадочных испов, ни даже громадных драконов! И со всеми находили общий язык, хотя, конечно, ссоры тоже бывали. А после того как у рассказчика начинало першить в горле, за дело брался Деруен. Вот уж кто был кладезем старинных легенд да сказаний. И теперь уже златовласый юноша, внимая густому басу пожилого воина, старался не упустить ни слова.
Деруен всегда рассказывал так, словно лично был знаком не только с героями давно минувших веков, но и с самим Трехликим, щедро сдабривая речь солеными шутками, после которых стены сотрясал громовой хохот и занимались алым цветом нежные щеки ее высочества Албы.
Еще случались вечера, когда король запирался в кабинете с Деруеном и юным телохранителем. Тогда придворные, бывало, слышали обрывки горячих споров. Очень часто на следующее утро после этих споров на главной площади Бринли оглашали новый указ короля.
С избранным братом Масгеном также уединялся его величество, слушая советы умудренного годами старика. Но вот только часто после этих бесед Верховный жрец выходил мрачнее зимней тучи и в раздражении стучал посохом по каменным плитам дворца. В такие дни слуги старались держаться подальше от Масгена, чтобы не досталось под горячую руку.