Емеля
Шрифт:
— Мечтать не вредно! — неопределенно буркнул Емеля.
— Она хоть ничего из себя? Красивая или как?
— Или что! — раздраженно ответил Емеля.
Он опять резко перевернулся на прежний бок. Смотрел теперь на свою родную мать раздраженно, снисходительно. И даже где-то высокомерно.
— Какая она? — не унималась мать.
Емеля так глубоко вздохнул, даже занавески на окнах колыхнулись.
— Не знаю, поймешь ли… — почему-то с тоской в голосе, ответил он.
— Где уж мне, темной, необразованной.
— Глаза ее, конечно, на звезды не похожи.… И уста, тоже.… Уж никак нельзя кораллами назвать…
— А тело? — не выдержала мамаша, — Видная из себя, дородная?
— Что тело? — грустно сказал Емеля, — «Тело пахнет так, как пахнет тело». — Помолчал и нараспев добавил, — «Не как фиалки нежный лепесток».
— Вы уже… снюхались!? — в ужасе прошептала мать, — Правду, значит, говорят соседки?
— Это стихи, маманя-а! — сморщился Емеля, — Шекспир. Вильям. Великий английский драматург. Дуры они, твои соседки.
— Значит, свадьбе не бывать? — разочарованно протянула мать.
— Какая-то вы, маманя, утилитарная!
— Та-ак, понятно! — неожиданно разозлилась маманя, — Снюхался с царской дочкой, сразу родную мать в утиль!? Спасибо тебе, сынок!
— Я не в том смысле… — уныло протянул Емеля.
— Сходи-ка лучше за водой, Шекспир!
Емеля еще раз осторожно потрогал шишку на голове и начал слезать с печки.
У колодца та же история. Вынул бадью с водой, в бадье, как водится, Щука.
Старая знакомая. Возраст уточнять не будем. Все-таки, она женского рода.
Щука и говорит. На чистейшем русском:
— Что, Емелюшка, не весел? Что головушку повесил?
Емеля молчит, губы кусает. Видно, не может решиться.
— Наш джентльменский уговор в силе?
— А то! Ты мне колодец в безвременное пользование, я тебе любое желание. Чистый бартер.
— У нашего Царя дочка есть… — неуверенно начал Емеля.
— Знаю. В курсе. Царевна Несмеяна. Влюблена в Емелю. Емеля, по всему видно, тоже. В чем проблема?
— Вот этого я и не хочу! — решительно сказал Емеля. Как с плеча рубанул.
— Почему, чудак-человек?
— Болит вот здесь! — Емеля потер ладонью грудь, — Сильно болит!
— Стукнуло по башке, болит в груди? — хихикнула Щука. Даже не хихикнула, как-то забулькала, — Любовь это, неразумный ты наш, Емелюшка. Самая натуральная.
— Избавь меня от нее. Не хочу! Хочу быть свободным! Независимым!
— Вот этого я никак не могу.
— Обещала любое желание?
— Любое! — подтвердила Щука, — Кроме этого. Любовь не по нашему ведомству. Тут все колдуны,
Емеля вздохнул, вздохнул глубоко-глубоко, взял в руки ведра.
— Другой бы радовался, — удивленно покачала головой Щука.
— Чему радоваться-то?! — изумился Емеля.
И даже ведра обратно не землю поставил.
— Кто она, и кто я? Где она, где я? Стена меж нами! Стена неодолимая!
— Глупости говоришь! — рассердилась Щука, — Любовь аршином не меряют!
— Дык ведь болит! Вот здесь, — постучал кулаком себя в грудь Емеля, — болит! Сильно болит!
— Радоваться надо, Емелюшка!
— Не хочу я этого! — уже кричал Емеля, — Не хочу!!!
— Стихи начни сочинять, — помолчав, задумчиво молвила Щука, — Говорят, помогает. Все, что на душе, записывай. Только чтоб в рифму, в рифму!
— Не умею я… стихи! Этому учиться надо! В Литературном институте!
Ничего не сказала Щука. Лишь хвостом в воздухе вильнула, замысловатый какой-то крендель выписала и шлепнулась обратно в колодец. Емеля наклонился над колодцем, сложил ладони рупором, принялся кричать:
— Не хочу я этого! — кричал Емеля, — Хочу быть свободным!!!
Но вдруг замер, выпрямился, приложил ладонь к груди и с некоторым удивлением и испугом, начал к себе прислушиваться. Губы его, едва слышно шептали:
«Вот и лето прошло, Словно и не бывало, На пригреве тепло, Только этого мало…»Емеля, забыв про ведра с водой, закатив глаза к небу, побрел в поля. Он шел, едва заметно покачиваясь, напряженно бормоча себе под нос:
«Листьев не обожгло, Веток не обломало, День промыт как стекло, Только этого мало. Все, что сбыться могло Мне, как лист пятипалый Прямо в руки легло, Только этого мало…»С того самого дня соседки мамаше Емели просто прохода не дают. Терроризируют своим фальшивым сочувствием.
— Бедный Емелюшка! Влюбился и головушку потерял.
— Стихи сочиняет!
— Это уж самое последнее дело, стихи!