Чтение онлайн

Также его речь примерно до шестилетнего возраста поражала обилием грамматических ошибок. Можно было подумать, что говорит иностранец – этому в незначительной степени способствовало наличие подобия акцента. Как это можно описать? Представьте – человек говорит слово совершенно правильно, ставит где надо ударение и всё прочее, но ТАК не говорят люди, действительно владеющие языком.

Шарлотта первой обратила внимание на его мимику – очень странную, внушившую мне опасения.

Первые четыре года он вёл себя как все малыши – улыбался, морщился, выражал отвращение, гнев, удовольствие. Элвин вытягивал губы, когда был недоволен, поднимал брови от удивления. На его лице отражались даже такие «взрослые» эмоции

как недоверчивость и смущение. Смущаться – кого? Не доверять – кому? Но нечто такое проскальзывало по его лицу. Однажды он завершил очень сложную конструкцию из деревянных кубиков, по виду – что-то вроде неправильной пирамиды. Какой отразился восторг! Это было счастье в чистейшем виде. Гордость, блаженство – и смущение. Так смущаются только дети, которых прилюдно и во всех красках хвалят родители.

Впрочем, самым трудновыполнимым оказалось приучить его к гигиене. Дети и под давлением взрослых не очень-то к ней склонны, а на какие ухищрения пришлось идти нам, чтобы заставить его хоть изредка чистить зубы и умываться! Даже обучение чтению прошло по сравнению с этим спокойнее и куда как успешнее. Алфавит и книжки, состоящие больше из картинок, чем слов; простые истории-описания, сказки; детская литература. Мы очень кропотливо подбирали тексты, стараясь одновременно и дать ему представление о мире, и не перегрузить лишней информацией, и навязать моральные нормы. Решительно исключались книги с любым упоминанием о войнах, насилии, несправедливости, двойственных ситуациях и неразрешимых проблемах. Также, после некоторого колебания, мы отказались от религиозной литературы – Юджин ещё неудачно пошутил, что Элвин стал аналогом Адама до его падения. Это вывело меня из себя, и я наговорил ему кучу неприятных, несправедливых слов.

Один день не отличался от другого, а одна неделя была копией предыдущей, но почему-то месяц за месяцем мне становилось всё хуже. С Марлен я расстался уже давно, но и от Шарлотты с Юджином отдалился. Больше никого у меня и не было, Элвин не в счёт – к нему я по-прежнему не испытывал особых чувств, хотя и признал его в душе живым существом. Живым не в том смысле, в каком Шарлотта испытывала материнские чувства, а Юджин сопереживал его неудачам. Они видели в Элвине равного себе.

Я смотрел на мальчика и чувствовал тревогу. Это было смутное, зудящее ощущение надвигающейся беды, чего-то неправильного, чего-то упущенного. Всё, что они списывали на особенности развития, представлялось мне куда более скрытым от нашего понимания.

Повзрослевшее лицо, на котором ничего не отражалось. Это лицо не было спокойным или равнодушным – спокойствие само по себе есть определённое чувство, а равнодушие является отрицанием любого чувства. Нет ни скуки, ни печали. Все обычные эмоции, раньше так бурно проявляющиеся, стали поверхностными и быстротечными. Большую часть времени лицо Элвина было лицом мертвеца – даже не маской, ни один мастер не смог бы создать такую маску.

Своё рыхловатое тело он передвигал вразвалку, располагался где и как ему удобно – хоть головой вниз или по-обезьяньи раздвинув ноги. И всё же иногда он вздумывал принимать элегантные до вычурности позы, больше подходящие проститутке или чересчур светской даме.

То, что он никогда не проявлял агрессии по отношению к вещам – не ломал их в припадке злобы, не пинал, не бросал – мои бывшие друзья приписывали спасению от тлетворного влияния общества. Он никогда не подвергался насилию, не видел и не знает о нём, и так далее. Я замечал совсем другое в его поведении - Элвин всё же постигнул, что ни пол, ни потолок, ни целая комната со всем содержимым не является частью его самого. Предметы служили для удовлетворения сиюминутных нужд, книги – для непринуждённого развлечения. Он не был расстроен, когда мы что-то забирали из комнаты, и не

испытывал и тени раскаяния, когда из-за его небрежного отношения или простой случайности что-то портилось.

Когда Элвин достиг одиннадцатилетия я, ещё не представляя своих дальнейших действий, собрал всех и объявил о завершении эксперимента.

– Мы достигли столь многого, что можем теперь официально представить миру плод нашего труда.

Я видел по их глазам, что они совсем ошарашены, но вполне меня поддерживают. «Нужные люди», ещё помнившие обхаживания Марлен, были вполне довольны как результатами, так и окончанием дорогостоящего финансирования.

Два дня ушли на подготовку, ещё неделя давалась на адаптацию Элвина к новому для него окружению – а то не дай бог, он выкинет что-то перед журналистами. Мальчик должен был стать сенсацией, а не провалом. Более-менее образованный, здоровый, симпатичный ребёнок никогда не соприкасавшийся с человеком.

И всё же он стал провалом, хотя широкая общественность так ничего и не узнала.

В тот день нас собралось пятеро – я, Шарлотта, Юджин, доктор Шоу и профессор Флиндерс. Могло быть в несколько раз больше, но все решили не пугать Элвина большим количеством людей. Потом они говорили, что сразу заметили мою подавленность, подверженность навязчивой идее и дезориентацию. Чушь. Я был нервозен и чувствовал тревогу, но на фоне всеобщей возбуждённости никак не выделялся.

И даже за секунду до открытия двери не подозревал о том, что сделаю через пару часов.

Элвин вышел неторопливо, шагая тяжело, но уверенно – как грузный мужчина в возрасте. На нём были только носки, трусы и джемпер – обувь и штаны не признавались в принципе. Длинноволосый, с блестящим от жира и пота лицом и с грязью под ногтями. Он остановился – плавно, не как от ошеломления или неуверенности, и сказал:

– Здравствуйте.

Это явно произвело впечатление на нашу группу – напряжение спало, люди заулыбались и занялись делом.

Шарлотта старалась держаться просто благожелательно, но периодически срывалась на сюсюканье и говорила с ним как с умственно отсталым малышом.

Юджин забыл все приготовленные речи и бегал с места на место надеясь, что на него не обратят внимание.

Доктор Шоу провёл беглый осмотр и дал заключение об удовлетворительном состоянии здоровья.

Профессор Флиндерс тихо стоял в углу и мечтал о той небольшой части лавров, которая перепадёт на его долю.

А Элвин, позволяя передавать себя с рук на руки как тряпичная кукла, оценивающе смотрел на нас.

И вот под действием этого взгляда я решился избавиться от Элвина.

Нет, не убить. Мне было неописуемо страшно даже прикоснуться к нему или находиться рядом. Но ещё ужасней была мысль о всех тех минутах, часах и днях, когда я буду неотрывно связан с ним – в газетных статьях и истории, перед глазами коллег. Он будет рядом – имеющий облик человека, но с невозможной для человека сутью. Это создание никогда не причинит мне зла, так как живёт по другим законам, и даже сам факт его существования можно перенести – но никак не близость.

Наверное, мой разум всё-таки помутился тогда.

Однако я хочу побыстрее закончить эту историю. Старики любят поговорить, вспомнить свою жизнь, и часто покрывают приторным слоем сентиментальности то, что надо забыть как страшный сон.

Я мягко потребовал возможность поговорить с Элвином наедине. Никто не возражал.

Мы зашли в небольшое помещение вроде кладовки, где хранились старые вещи Элвина и моё личное имущество – последние месяцы я практически ночевал на работе, и поэтому снёс сюда кое-какую одежду, разное по мелочи. Объяснял путанно, стараясь не обращаться к нему лично, но он прекрасно меня понял и был не против. Я дал ему денег, одежду, наспех привёл в порядок и вывел через чёрный ход.