Чтение онлайн

— Приказ Пуппелене, — сказал Йорген Барабанщик по-военному кратко, и в этот момент она сама просунула в дверь голову и сказала необычайно нежным тоном:

— Ну? Вы не играете? Может, вам принести выпить немножко?

— Эге! Как ярко светит сегодня милое солнышко! — воскликнул Ширрмейстер, а Рюмконом кивнул и принялся чистить красным клетчатым платком клавиши своей флейты. Йорген Барабанщик предусмотрительно засунул водку во внутренний карман, а обе бутылки с пивом — в глубь своих длинных пол сюртука; раз Пуппелене хочет угостить, то свою выпивку можно приберечь для

другого случая.

Концерт начался с «Рондо грациозо» Фюрстенау. Рюмконом в молодости действительно мог играть Фюрстенау. Но с годами на его игру словно лег слой липкой слюны; пальцы у него стали такие толстые и непослушные, что, играя, он не мог их согнуть.

Йорген Барабанщик вел свою партию скромно и со вкусом, стараясь приглушенной дробью барабана забить игру Рюмконома, когда у того из флейты вместо трелей и рулад вылетали лишь брызги слюны и хрипы. А старик Ширрмейстер аккомпанировал, фантазируя на ходу.

Видно, он здорово опустился, если принимал участие в этих трио, и порой от чувства негодования и стыда он аккомпанировал настолько неистово, что покойный Фюрстенау вряд ли узнал бы свое мирное «Рондо грациозо».

Когда они уже разыгрались, Пуппелене приоткрыла дверь, и сразу вслед за этим в комнату вошли несколько молодых людей. Они были похожи на подмастерьев или на что-то в этом роде. Один из них был одноглазым; Блоха знала, что он жестянщик. Другой был совершенно незнакомый молодой парень, который сразу принялся за ней ухаживать. Эльсе хотела, чтобы ее оставили в покое и дали послушать музыку, которая ей очень нравилась; но, в общем, она привыкла к тому, что здесь, на чердаке, мужчины щипали ее и любезничали с ней, так что она не стала обращать на все это внимания.

Тут в комнату вошла сама Пуппелене и заперла за собой дверь, а одновременно с ней — словно вынырнув из ее юбок — появилась еще одна личность, и в маленькой комнатушке стало совсем тесно.

Личность эта оказалась маленьким бледным человечком. Блоха недавно видела его один раз здесь, на чердаке, и у нее создалось впечатление, что он был важной персоной.

Он уселся на табуретку возле самой хозяйки, а его маленькие водянистые голубоватые глазки обежали все утлы, осмотрели всех сидящих в комнате, глянули сквозь слуховое окошко и остановились на двери с задвинутым засовом и повернутым ключом.

Лицо у него было худое и бледное, как будто он долго жил в темноте; коротко остриженные волосы — светлые, почти белесые, с большими залысинами на висках; руки — менее загорелые, чем у других, но увидеть их можно было редко: он обычно сидел на них.

Блоха то и дело бросала на него взгляд — у него было такое удивительное лицо. Но удивительнее всего было то, что всякий раз, когда она глядела на него, лицо оказывалось у него совсем иным. А когда он заметил ее изумление, он принялся корчить рожи и под конец состроил такую отвратительную гримасу, что Блоха вскрикнула и решила встать.

Но тут он тихо рассмеялся беззвучным смехом, обнажив желтые зубы. Затем он стал шептаться с Пуппелене; какие-то вещи, не видные Блохе, начали переходить из рук в руки под столом; жестянщик и второй молодой

человек тоже оказались втянутыми в их тайную беседу. Но всякий раз, когда музыка прекращалась, Пуппелене ободряюще кричала музыкантам, и они поспешно, подкрепившись парой глотков, продолжали играть дальше.

Но посреди великолепного «Аллегро спиритуозо», когда флейта Рюмконома заливалась такими трелями и руладами, что можно было заслушаться, раздался стук в дверь.

Человек с разными лицами мгновенно исчез под стулом Пуппелене, а Эльсе с изумлением увидела, что ее кавалер и жестянщик тотчас принялись играть в карты, которые, должно быть, упали с потолка, — и даже начали довольно раздраженно спорить по поводу какого-то трефового валета.

— Aber Jergen [8] — как же ты все-таки барабанишь! — воскликнул рассерженный Ширрмейстер.

Дело в том, что чем больше Йорген Барабанщик пил, тем он больше входил в раж — он вспоминал то гордое время, когда барабанил для гражданского ополчения [9] или бил тревогу на улицах во время пожаров.

— Тс! — скомандовала Пуппелене, когда в дверь снова постучали, и недовольным тоном спросила:

— Кто там?

Какой-то голос откликнулся из-за двери.

— Откройте, — сказала Пуппелене, успокоившись, — это всего лишь фрекен Фалбе.

Жестянщик отодвинул засов, повернул ключ и отворил дверь.

Фрекен Фалбе остановилась на пороге и обменялась с Пуппелене довольно нелюбезным взглядом. Затем, не замечая других, она спокойно сказала:

— Идем, Эльсе! Тебе здесь нечего делать.

Эльсе сконфуженно поднялась и пошла с фрекен Фалбе; никто из Банды не посмел даже пикнуть. Подойдя к своей двери, фрекен Фалбе обняла Блоху за талию и сказала:

— Милая Эльсе! Обещай мне, что никогда больше не пойдешь на чердак. Ты ведь теперь уже взрослая девушка и должна понимать, что эти мерзкие люди тебе не компания.

Эльсе залилась краской и со слезами на глазах пообещала никогда больше не подниматься к Банде. А раздеваясь в своей маленькой каморке, она снова повторила обещание.

Фрекен Фалбе была права: это действительно были мерзкие люди — вся эта публика с чердака. Лучше было ухаживать за больными мам Спеккбом или сидеть вечерами у фрекен Фалбе и читать.

Но перед сном она должна была взглянуть на свои розы, которые стояли на окне: Блоха любила розы.

Она ухаживала за всеми цветами мам Спеккбом, — а цветы у мадам были на каждом окне. Но за розами Эльсе присматривала особенно тщательно, и когда наступала пора цвести, ей разрешали брать их к себе в каморку, потому что там по утрам бывало солнце.