Еловая рубаха

В далёком селе, где летом солнце не садится, а зимой – не восходит, жила в избе знахарка, и было у неё три сына. Старшего звали Талве 1 , среднего – Кевят 2 , а младшего – Виймо 3 .

Талве был силён да ловок в охоте на всякого зверя – барсука,

зайца и рогатую косулю. Не страшна ему была никакая зимняя стужа, и вёл он свой промысел круглый год. Исправно носил Талве в дом добычу, а если лишок выходил – сторговывал соседям.

Кевят был ладный да златокудрый, и голос имел как у соловья. Девушки так и заглядывались. Каждую весну Кевят первым встречал солнце и пел для него свою самую красивую песню, подыгрывая себе на кантеле 4 . Люди его песни любили и щедро одаривали молодца гостинцами. Носил Кевят подарки в дом, а если лишок выходил – раздавал тем, кто жил их победнее.

А Виймо работал на мельника и таскал для него мешки с мукой. Из мельницы – в амбар. Из амбара – в лавку. Из лавки – к покупателю. Не по нраву Виймо было это дело: из-за такой работы одежда у парня то и дело пачкалась и быстро изнашивались. И красавица Айно, жившая по соседству, даже в сторону его не глядела. Незавидная жизнь была у Виймо, скучная, и часто он на работу не являлся и вовсе, за что мельник его ругал и выгнать с мельницы грозился.

Берёг Виймо свою единственную рубашку, стирал каждый день, ходил перед Айно в ней и чистотой хвалился. А девица всё хмурилась и ему отвечала:

– Мельник тебя, Виймо, с самого утра ждёт. Иди-ка ты лучше на работу, а то ходишь всё по селу без цели то в одну, то в другую сторону.

Вздыхал тогда парень да отправлялся на мельницу к ненавистным мешкам. Всё ждал: когда же Айно обратит внимание на то, какой он опрятный и красивый?

Так и жилось батраку в селе.

Мать часто говорила Виймо:

– Пойди-ка ты, Виймо, ремеслу какому обучись. Сходи к кузнецу. Он тебе покажет, как крутить из железа лезвия ножей да сажать их в берёзовые рукояти.

– Не пойду, матушка. Трудно там. От очага жарко,

а от мехов 5 – искры летят во все стороны. Вдруг рубаху свою прожгу!

Ждала мать день, ждала два, ждала, пока месяц не нарождался на небе заново, и говорила ему опять:

– Пойди-ка ты, Виймо, к скорняку. Он тебя шкуры выделывать научит, да и брату поможешь – он зверя приносит из лесу вон сколько! И обувку шить потом сможешь, и шубы к зиме.

– Не пойду, матушка. Боязно там. Отрежу неровно, испорчу шкуру, иголку уроню. Вдруг палец проткну!

Ждала мать день, ждала два, ждала, пока месяц не нарождался на небе заново, и говорила ему опять:

– Пойди-ка ты, Виймо, к гончару. Он тебя научит горшки лепить знатные, красивые, узорные, крепкие: и в печь, и на стол пойдут!

– Не пойду, матушка. Грязно там. Измажусь я в глине по самые уши. И себя мыть, и одёжу стирать придётся. Вдруг рубашку испачкаю!

Разозлилась мать тогда и сказала:

– Коль не по нраву тебе и гончаром быть, иди и ищи сам ту, кто тебе вместо меня рубаху твою стирать будет!

Повесил Виймо голову да и пошел вон из двери. Вышел за ворота, а там – Айно воду из колодца несёт. Заметила девица его и спрашивает:

– Здравствуй, Виймо! На мельницу идёшь?

– Здравствуй, Айно! Нет, есть у меня в лесу дело важное. Братьев увидишь – скажи, чтобы не искали меня.

– А что за дело-то, Виймо?

Не мог парень признаться ей, прекрасной Айно, что нет у него вовсе никаких дел. Потому он ответил:

– Не могу сказать тебе, Айно. Тайна это. Пойду я, пора мне, – и ушел, скрывшись за поворотом.

Вот и село за спиной осталось, и озеро, где ловили мужики ряпушку да сига, и даже болото, где по осени набирали они с матушкой полные туески 6 алой брусники. И дошёл так Виймо до самого леса.

Смотрит – деревья будто расступаются, пропускают его, приглашая идти. Слышит – будто голос какой-то тоненький зовёт, по имени кличет. Огляделся Виймо по сторонам – никого. Пожал батрак плечами да и вступил в лесную чащу.

Стемнело. С ночным покрывалом лёг на лесную дорогу и ночной холод. Стелется по земле окаянный, за ноги босые в худых поршнях хватает, кусает – сильнее, чем гнус. Поёжился Виймо, ладони растёр, да не помогло.

Конец ознакомительного фрагмента.