Чтение онлайн

За пять лет брака они лишь однажды были за границей. Альберт отвез ее в Италию, на Сицилию, и это была лучшая неделя за все время, что они были вместе. Альберт по-прежнему оставался Альбертом, но его дурацкие, совершенно невыносимые привычки отошли на второй план, уступив место итальянской dolce vita [10] , сладкому влиянию которой поддался и он сам, перестав по сто раз на дню спрашивать Элис, куда она запропастилась, почему так долго возится в ванной и о чем она думает, уставившись куда-то вдаль. В последний вечер, расслабившись в томной неге теплого летнего вечера, Альберт пригласил Элис на танец, чего никогда не делал ни до, ни после этого. Взяв ее за талию и прижавшись к ней всем телом, он закружил ее в танце, по-альбертовски неуклюжем, неловком и несмелом, но это по-прежнему был танец, и Элис танцевала,

забыв обо всем на свете, чувствуя, как ласковый ветер приятно щекочет лицо и волосы, а пальцы Альберта перебирают складки ее платья, словно гитарные струны. Обернувшись и заглянув ему в глаза, она на мгновение подумала, что любит его, несмотря на все его заскоки, безжалостное желание подчинить ее своей воле и вылепить из нее что-то наподобие своей матери, которая, по нескромному мнению Альберта, была воплощением того, какой должна быть женщина. Но в ту же секунду магия рассеялась, и Элис вновь увидела перед собой безобразное лицо мужа, растянувшееся в противной жабьей улыбке. У него на лбу она разглядела выступившие капли пота и с отвращением вырвала свою ладонь из его руки. Не понимая, что произошло, Альберт окликнул ее и попытался догнать, но Элис стремглав умчалась с танцпола и скрылась за шелестящими листьями деревьев, не в силах сдержать слезы, градом катившиеся по лицу.

Задумавшись, Элис не заметила, как вода в кастрюле закипела, угрожающе зашипев на всю кухню. Она убавила огонь и бросила в кипящую воду спагетти. Придавила их ложкой, чтобы они послушно легли в кастрюлю, и перемешала. На часах было начало седьмого – Альберт вот-вот вернется домой. Хоть он и говорил, что задержится, Элис знала, что на его языке это означало «приду на полчаса позже обычного». Альберт был не из тех, кто работает в поте лица и допоздна задерживается на работе. Он вырос с непоколебимым убеждением, что все ему чем-то обязаны: государство, шеф, подчиненные, родители, Элис и даже прохожие, которые не угодили Альберту цветом кожи, разрезом глаз, вероисповеданием или же привычкой громко смеяться. Однажды он в сердцах обозвал десятилетнего мальчишку за то, что тот слушал музыку без наушников, и ее пришлось слушать всем, кто был в том автобусе. Брызжа слюной, он отчитал мальчика, отчего тот испуганно вжался в сиденье, и заставил выключить музыку. Упиваясь победой, Альберт вернулся на свое место, ожидая, что автобус взорвется благодарными аплодисментами. Но в автобусе воцарилась пугающая тишина, которую нарушил Альберт, не выдержав неловкого молчания. «И вот такие засранцы будут платить нам пенсию? Неслыханно!» – громко сказал он, и Элис, сидевшая рядом с ним и невольно ставшая свидетельницей этой отвратительной сцены, натянула шарф до середины лица, готовая провалиться сквозь землю от охватившего ее стыда за человека, который по какой-то нелепой случайности стал ее мужем.

Элис вылила содержимое кастрюли в раковину, подставив дуршлаг. Выключила плиту и вытряхнула спагетти обратно в кастрюлю, чтобы перемешать их с томатным соусом, кусочками чеснока и сыра. От кастрюли исходил ароматный пар, который напомнил Элис о доме и матери, которая часто готовила на ужин паэлью, подавая ее в огромной чугунной сковороде. Они ели паэлью почти каждый день – не то чтобы ее мать чтила традиции, просто рис стоил гораздо дешевле мяса и рыбы. Элис не смогла бы забыть рецепт паэльи, даже если бы очень этого захотела. Она не раз готовила паэлью Альберту, но он почему-то все равно предпочитал ей пасту. Альберт любил говорить, что в его жилах течет итальянская кровь, что было правдой, но лишь отчасти: его прабабка родилась в Тичино [11] , но всю жизнь прожила в Цюрихе; она хоть и знала итальянский, но почти не говорила на нем, а к старости и вовсе забыла большинство слов.

В дверь позвонили, и Элис вышла в коридор, чтобы встретить мужа.

– Привет, милая, – Альберт зашел в дом и, следуя своей неизменной традиции, чмокнул ее три раза в губы.

Пока Альберт снимал пальто и ботинки, Элис закрыла за ним дверь.

– Как дела на работе? – спросила она, изображая в голосе заинтересованность.

– Очень устал, – сухо ответил Альберт, развязывая галстук.

У них в бюро не было строгого дресс-кода, и Феликс не раз напоминал ему об этом. Но Альберт не мог пойти наперекор своим привычкам и единственный во всем офисе носил костюм и галстук. Он и в обычной жизни одевался довольно формально – шкаф Альберта ломился от светло-голубых и белых рубашек в тонкую полоску, однотипных футболок-поло, клетчатых кардиганов, которые давно вышли из моды,

и пары-тройки неотличимых друг от друга твидовых пиджаков, оставшихся у Альберта еще со студенческих времен. С пиджаком Альберт не расставался даже в теплую погоду: он объяснял эту странную привязанность своей старомодностью, но Элис знала, что в действительности Альберт просто хочет скрыть дряблый живот, которого он очень стеснялся, но не делал ровным счетом ничего, чтобы от него избавиться.

Элис помогла Альберту раздеться и проводила в спальню, где он уселся на кровать, потирая затекшую шею, пока она убирала его вещи обратно в шкаф. У Альберта была щепетильная любовь к порядку: следуя его указаниям, Элис расставляла вещи по цветам и складывала симметричными стопками. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, Элис гладила ему рубашку и до блеска чистила его ботинки. Если она забывала это сделать, Альберт бросал на нее осуждающий взгляд, от которого Элис становилось не по себе. И хотя муж ни разу не поднял на нее руку и очень редко повышал на нее голос, Элис не могла отделаться от ощущения, что при всей своей безобидности Альберт может быть жестоким.

Пока она размышляла, стоя у открытой дверцы шкафа, Альберт прижал ее к себе, отчего Элис невольно вздрогнула.

– Ты вся дрожишь, – сказал он, оставив влажный поцелуй на ее шее. – Все в порядке?

– Да, я просто немного устала, – пробормотала Элис в надежде, что ее голос прозвучал легко и беспечно.

– Где ты сегодня была? – Альберт повернул ее к себе и пристально посмотрел на нее.

Элис растерянно прикусила губу, не зная, что ответить. Она не рассчитывала, что Альберт будет ее допрашивать.

– Да так… – неуверенно протянула Элис, лихорадочно соображая, что могло заставить ее поехать в город, кроме неуловимого господина Р. – Была на выставке. Помнишь, я говорила тебе о ней?

Лицо Альберта прояснилось, и он ослабил руки, крепко вцепившиеся в плечи Элис. Она облегченно вздохнула, чувствуя, что опасность миновала.

– И как тебе? Понравилось?

Элис кивнула, нацепив на лицо улыбку. Про себя она подумала, что теперь ей придется сходить на выставку, хочет она того или нет; если Альберт снова начнет задавать вопросы, на которые она не сможет ему ответить, то заподозрит что-то неладное. Странное дело, Элис не сделала ничего дурного – долгожданная встреча с господином Р. так и не состоялась, оставшись бережно спрятанной под покровом ее фантазий, – но, невзирая на это, Элис не покидало чувство, что она провинилась перед мужем – хотя бы в том, что не могла быть с ним до конца искренней. С другой стороны, Альберт сам отказывался видеть ее настоящую, требуя от Элис совершенства, граничащего с паранойей.

Она вновь глубоко задумалась, а Альберт тем временем обхватил ее талию своими неуклюжими руками, напомнившими Элис клешни.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

Альберт всегда задавал ей этот вопрос, перед тем как дать волю своим рукам-клешням и повалить ее на кровать. Она так часто отлынивала от супружеского долга, ссылаясь то на головную боль, то на усталость, то на осмотр у гинеколога, запретившего ей заниматься сексом, пока не придут результаты анализов, что в какой-то момент Альберт решил, что всем будет проще, если он будет заранее, как бы невзначай получать разрешение на секс. Он не требовал от нее близости против ее воли, но сложность была в том, что заниматься сексом с Альбертом Элис не хотела никогда, независимо от того, как она себя чувствовала. Близость этого человека была ей невыносимо тягостна.

Так было не всегда. С Жуаном Элис могла заниматься любовью часами напролет, не вылезая из постели и едва успевая отдышаться. Он был ненасытным любовником: мог разбудить ее посреди ночи и грубо войти в нее без предупреждения; часто приставал к ней на людях, задирая ей юбку и покусывая за шею, пока они стояли в очереди за продуктами или на пробы. Элис хохотала, одергивая его руку, но в глубине души знала, что без раздумий занялась бы с ним любовью прямо на грязном полу. С Жуаном ей было наплевать на головную боль и предписания врачей: она отдалась ему всего через несколько дней после того, как из ее тела щипцами вырвали нерожденного ребенка. Все горело от боли; Элис еще никогда не чувствовала себя такой слабой, но она так отчаянно нуждалась в обжигающих поцелуях и объятиях Жуана, ей так сильно хотелось почувствовать себя любимой, что она с жаром прильнула к его горячему телу, заставив себя забыть о боли и пустоте, навсегда поселившейся внутри нее.

Элис ласково провела рукой по лицу Альберта, с сожалением и горечью думая о том, что никогда не сможет полюбить его по-настоящему. Она много лет пыталась заставить себя полюбить его, но в лучшем случае питала к нему симпатию, а в худшем – Альберт ее откровенно раздражал. В конце концов Элис оставила попытки выжать из себя хоть каплю любви к мужу, решив, что безграничной любви Альберта хватит им обоим.

– Дорогой, паста на плите. Остынет, – сказала Элис, сжав губы в подобие улыбки.