Чтение онлайн

Уязвленный Виталий взял расчет и без характеристики выехал в Москву. Столица, увы, тоже не встретила колокольным звоном честолюбивого абитуриента. Медалистов было хоть пруд пруди, штатных работников экспедиций и музеев, имеющих производственный стаж, — еще больше. На каждое место претендовало по нескольку человек. Переволновавшись, Виталий не проявил присущей ему эрудиции на собеседовании и, получив четверку на первом экзамене, потерял преимущества медалиста и вернулся домой.

Вскоре выпускник школы № 21 Виталий Шабадаш стал студентом университета. В аудитории рядом с несколькими вчерашними школьниками парни и девчата из сел и заводов. Многие уже поработали

в заводской или совхозной многотиражке, познали труд литработника районки. Ходили в зной и непогоду пешком в ближайшие колхозы, месили сапогами невысыхающую грязь, «голосовали» на дорогах. С рассветом посещали фермы, поднимались в горы к чабанам. Парни и девчата с непонятным для Шабадаша восхищением рассказывали обо всем этом, радуясь тем немногочисленным заметкам, которые удалось опубликовать в газете. Бодро звучала в общежитии и на самодеятельных вечерах известная песенка, не вызывавшая у Виталия особого энтузиазма: «Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. Если б снова начать, я бы выбрал опять бесконечные хлопоты эти».

Нет, если б снова начать, Виталий, теперь уже студент третьего курса, хорошо бы подумал и спустя год вновь попытался поступить на археологический. Все, все, для чего старался и старается (он это отчетливо ныне понял) только иллюзия, мираж. «Закончишь факультет журналистики и перед тобой блистательная будущность. Не перелопачивать землю в поисках обломков туалета какого-нибудь фараона, а формировать широкое общественное мнение, — убеждала мать, юрист по образованию. — Ты ведь способный, умный, можешь быть международным комментатором, к голосу которого прислушиваются тысячи или даже миллионы, главным редактором или собственным корреспондентом где-нибудь за границей, — размечталась она. — Представляешь, министры приглашают тебя на пресс-конференции, выдающиеся деятели искусства — на персональные выставки или театральные премьеры, главы государств дают интервью, деловые люди добиваются свидания с тобой»…

Увы, университет не обеспечивал ничего похожего. Его выпускники, как правило (за небольшим исключением) направлялись в районные газеты или на целину, подолгу ожидали очереди на комнату, вели полукочевой образ жизни. Уже впоследствии наиболее одаренных приглашали и в аппарат центральных газет, журналов, на телевидение или радио, посылали собственными корреспондентами за рубеж. Но это все потом. И наиболее даровитых!

Поняв это с опозданием (но так и не осознав всей будничной сложности журналистской работы и за границей, и в центральной печати), Виталий захотел было перевестись на философский факультет. Но проректор посоветовал Шабадашу не философствовать, а продолжать учиться на своем факультете.

Теперь оставалась надежда зацепиться в аспирантуре или получить направление в крупный город. И Виталий старался во всю. Его безукоризненный матрикул допускал на свои странички только «пятерки». Но университет не школа, хотя и в нем порой при определении достоинств будущего специалиста исходят только из пятибалльной системы. Соратница анкет по учету кадров, скольких талантливых людей не заметила ты, пятибалльная система? Сколько получивших диплом с отличием проявляли свою несостоятельность при первой же буре в открытом море жизни.

И все же вуз — не школа. В этом Виталий убедился, когда вернулся с практики. Недовольно качал головой бывший журналист, а ныне доцент университета Александр Петрович Синченко, читая заметки и корреспонденции Шабадаша. Ни искринки жизни, ни капли волнения, сухой набор корявых, затертых до основания бесстрастных фраз.

А ведь это рассказы о людях, их делах, их судьбах… Еще и еще раз перечитывал Синченко привезенные Шабадашем материалы. Искал хотя бы намеки на призвание.

— Не туда, пошли, Шабадаш, не туда, — огорченно вздыхал преподаватель. — Тут кроме знания теоретических дисциплин должна быть искорка… понимаете, искорка, призвание. Прочитайте корреспонденции Ивченко, Волкова, Резниченко да и других ваших сокурсников и вы сами поймете цену вашим творениям. Нельзя писать так казенно, без чувств, надежды, без мечты…

— Я не восхищающаяся натура, Александр Петрович, — возражал Виталий. — Я не умиляюсь, глядя на перепачканного сажей кочегара или висящего под самым небом верхолаза. Для меня важны не эмоции, а тема, количество строк и срок выполнения. И тут ко мне за недисциплинированность или неточность претензий не было. Собственно, об этом достаточно убедительно сказано в характеристике, которую мне дали в редакции городской газеты. Вы, надеюсь, ее читали?

— Читал, читал, — отмахнулся Синченко и посоветовал Виталию держать контакт с наиболее способными студентами. — Конечно, вы журналистского таланта нигде не купите, но поучиться хватке, подходу к теме могли бы у Волкова, я уже не говорю об Ивченко. Очень, очень даровитая девушка, настоящая журналистка.

После этого разговора и началось более близкое знакомство Виталия и Ивченко. Не раз уже и до этого останавливал Виталий взгляд на рыжекудрой Елене. Он ловил себя на том, что ее чуть раскосые большие глаза, припухшие чувственные губы, ямочки на щеках привлекают к себе, что ему нравится эта, зачастую грустная и немного замкнутая девушка. Отец Лены — герой войны, признанный боевой фронтовик. Сама она хороша, талантлива и не раз (Виталий это заметил) тепло поглядывала на него. Чего же медлить?

— Я бы на вашем месте, Елена, не носил такой тяжелый портфель, — сказал он, подходя как-то на улице к Ивченко.

— А что же прикажете делать, если все в нем необходимо?

— Я бы заставил поклонников своего таланта переносить эти тяжести.

— Обойдусь без таковых. А вы без подковырки не можете? — обиделась Елена.

— Так воспитан. Переживаю, когда девушка, выбиваясь из сил, тащит столько трудов классиков. Разрешите помогу.

— Не затрудняйтесь. Да и на чай я носильщикам не даю, — отрезала Ивченко.

— Причина уважительная. Но я согласен на чай получать не деньгами.

Елена вспыхнула.

— Нет, нет, не поймите превратно. Мне от вас нужна иная помощь.

И Шабадаш рассказал о придирках Александра Петровича к его работам и о том, чего он ждет от наиболее талантливой студентки.

— Нет уж, увольте. Справиться бы со своими делами, — холодно ответила Лена. Но тотчас пожалела об этом. — А в чем, собственно, должна состоять моя роль? — после продолжительной паузы переспросила Елена. — Если вдохновлять вас на страстную публицистику, то сразу подаю в отставку. Вас уже достаточно, как мне известно, вдохновляли и Клава, и Ольга, и Зина…

— Зачем так? Я же ваш друг, поверьте… И лежачего не бьют — такова традиция, — скучно отозвался Шабадаш. — Почитайте мои работы. Давайте сообща напишем очерк или корреспонденцию. Хочу посмотреть, как вы собираете факты, как пишете. Творческий процесс, в общем.

— Пока еще глядеть не на что. Ну что ж. Посоветуюсь с деканом.

А несколько дней спустя в кабинете журналистики университета они сидели вдвоем, читали большой очерк Шабадаша.

— Он действительно так плох? — спросил Виталий, когда чтение было закончено.