Чтение онлайн

Истоки западного организационного формализма, конечно, прослеживаются специалистами глубоко в истории. Одни выделяют эффект Римской церкви и средневековых монастырей с их писаными уставами, обширными монастырскими хозяйствами и вполне современными фракционными интригами по поводу доктринальных пунктиков и избрания иерархов. (Заметим, что буддизм дает другой пример мировой религии с монастырской и нередко вполне «стяжательской» организацией, чье средневековое влияние сегодня обнаруживается в самобытном капитализме Японии, Кореи и Китая.)

Другие историки и макросоциологи упирают

на организационную рационализацию военного дела. Основной тактикой варварских, а затем и средневековых войн была сшибка толп остервенелых мужчин с заостренными кольями-копьями и заточенными ломами-мечами. Классическую фалангу возродили на закате Средневековья швейцарские наемники-пикинеры, способные как профессионалы-однополчане и односельчане из того же кантона хладнокровно стоять в строю буквально друг за друга. Пикинеры и английские лучники положили конец рыцарскому индивидуализму.

Эдвард Мунк. Рабочие, возвращающиеся домой. 1913–1914

С появлением фитильных ружей дисциплинированное перестроение воинских шеренг для перезаряжания после залпа первыми вводят предприимчивые голландцы и следом их прямые ученики шведы. Этому были вынуждены последовать их враги — католические испанцы и французы. Далее тактика регулярного пехотного строя распространяется по всей Европе — кто не перенял, тот проиграл.

Рационализация военного дела на Западе описана в классической работе Уильяма Макнила «В погоне за мощью: техника, вооруженные силы и общество в XI–XX веках» (есть и в русском переводе). Велик Макнил своей способностью выявлять причинно-следственные цепочки, в том числе те экономические и демографические тенденции, которые вроде бы не имели прямого отношения к битвам. Всякая война неизбежно имеет экономические основы. С одной стороны, добыча и завоевание податного населения, с другой — требуется набор войска, его вооружение, снабжение и вознаграждение.

Это уравнение, как показал Макнил, успешно научились решать еще венецианские купцы, вошедшие в историю изобретением бухгалтерии. Именно они стали первыми требовать от своих генералов и наемников-кондотьеров, по сути, бизнес-планов предстоящих кампаний: что предполагается отвоевать, какой ценой (буквально, в дукатах), во что обойдется дальнейшее удержание позиции с точки зрения подвоза припасов, солдатских жалований, постройки фортификаций и военных галер; наконец, подбивая итог, какая в том будет торговая выгода венецианцам. Амбициозные военные планы нередко отклонялись, отчего осмотрительная Венецианская республика более семи столетий успешно оставалась сетью укрепленных факторий и шпионских резидентур под видом торговых представительств и посольств — собирать сведения и платить взятки считалось, как правило, дешевле и эффективнее славной, но неверной фортуны баталий.

У восхождения Запада, таким образом, три взаимоусиливающие логики. В основе лежали унаследованные от Рима начала бюрократизации и оборота документов, сохранившиеся в монастырях и ватиканской курии. Следом идет рационализация

военного дела в ходе практически постоянных локальных войн. Скрепляют же все это и подпитывают капиталы и коммерческий расчет. Войны Запада сделались разновидностью инвестиций и должны были платить за себя. На сей счет сохранилось множество афоризмов вроде высказывания британского министра: «Если речь зашла о торговом преимуществе, уступки более невозможны».

Здесь требуется важная оговорка. Пацифисты и многие критики капитализма видят агрессию в самой погоне за прибылями. Защитники капитализма парируют, что подавляющее большинство войн в истории развязали не капиталисты, а тщеславные аристократы либо маниакальные диктаторы. Торговля же ведет к взаимной выгоде, демократии и миру, а разумное преследование прибыли скорее чревато изобретением новых товаров и технологий.

Как и в большинстве морализирующих диспутов, на уровне абстрактного обобщения ответа не найти. Конкретные ответы — а с ними и действенные политические цели — становятся возможны лишь с уточнением вопроса. Капитализм есть преследование рыночной прибыли наиболее эффективным для данной ситуации способом.

Исторические факты, находимые в самих странах Запада, хотя также и в исторические периоды расцвета старого Китая, Индии и средневекового исламского халифата, показывают, в общем-то, простую штуку, если очистить ее от жаргона экономистов-неоклассиков. В периоды прочного замирения (то есть при низких охранных издержках) и укрепления институтов права (формального или традиционного) рационально наиболее выгодной становится спокойная для большинства рыночная деятельность с умеренной, но надежной прибылью, долгосрочными ожиданиями (то есть приличным отношением к окружающим) и постепенным, без чрезмерных рисков, экспериментированием с новыми коммерческими технологиями. Здесь далее Адама Смита ходить не требуется. (Хотя, по справедливости, у него найдутся мудрые предшественники среди китайского мандарината и средневековых мусульманских мыслителей.)

Но, как говорится — вернее, поется, — в оперетте: «Если повезет чуть-чуть, если повезет — то можно и надуть». В случае Запада — захватить у туземцев внеэкономическим путем. Это тоже знал Адам Смит, сетовавший по поводу «дифференциала силы», доставшегося его соотечественникам со времен Великих географических открытий. А ведь классик жил задолго до пика военного превосходства Запада над остальным миром, ознаменовавшегося паровыми канонерками и бахвальским английским стишком (простите подстрочный перевод):

«И все равно у нас

Максима пулемет,

А у них — нет».

Техника империализма

Пулемет Максима в советском сознании прочно ассоциировался с Чапаевым, как революционные комиссары в кожанках — с пистолетом Маузера, который до 1914-го предлагался в верхнем ценовом сегменте для состоятельных «господ охотников и туристов». Легендарное оружие весьма символично для исторической диалектики причин и следствий Первой мировой.