Чтение онлайн

Манолетте прищелкнул пальцами:

– Красиво сказано, Максимо!

Как все испанцы, он превыше всего ценил изящество слова; дело есть дело, суетная материя, тогда как фраза, произнесенная прилюдно, таящая в себе знание и многомыслие, останется в памяти навечно.

Ганси шмыгнул острым носом (Штирлицу казалось, что на кончике должна постоянно дрожать прозрачная капля; воробей, а фанаберится), откашлялся и сказал на ужасающем испанском:

– Простите меня, сеньор Брунн, я был груб, но это из-за холода...

– Да, к нашим холодам не так легко привыкнуть, - сразу

же откликнулся Манолетте, достав из шкафа три высоких стакана.
– Но с помощью дона Максиме вы здесь быстро освоитесь... Что будете пить?

– Вообще-то я почти не пью, - ответил Ганс, подняв на Штирлица свои маленькие пронзительно-черные глаза, словно бы моля о помощи.
– У нас в семье это почиталось грехом...

– Да?
– Манолетте удивился.
– Вы из семьи гитлеровцев?

Ганси даже оторопел:

– Мы все были против этого чудовища! Как можно?! Мой дедушка пастор, он ненавидел нацистов! И потом Гитлер не запрещал пить! Наоборот! Просто он сам ничего не пил... Другое дело, он преследовал джазы, потому что это американское, не позволял читать Франса и Золя - евреи. Толстого и Горького - русские, но пить он не возбранял, это неправда...

– А как с прелюбодеянием?
– поинтересовался Штирлиц.

– Если вы ариец, это не очень каралось... Другое дело, славянин или еврей... Ну и, конечно, для СС это было закрыто, Гитлер требовал, чтобы коричневые члены партии соблюдали нравственный облик и хранили верность семейному очагу.

Не врет, отметил Штирлиц, а в глазах испуг, здорово, видимо, его накачал Отто, <орднунг мусс зайн>', не хами старшим, милок, не надо.

_______________

' <Во всем должен быть порядок> (нем.).

– Выпейте глоток вина, - сказал Штирлиц.
– За это от дедушки не попадет...

– От дедушки ни за что не попадет, его убили нацисты, - ответил Ганс и прерывисто, совсем по-мальчишески вздохнул.

– За его светлую память, - сказал Манолетте.
– Нет на свете людей более добрых, чем дедушки и бабушки...

– Налейте ему розовое - <мендосу>, - попросил Штирлиц, - оно очень легкое.

Ганс выпил свой стакан неумело, залпом, видимо, решил быть мужчиной среди мужчин; обстановка к тому располагала - изразцовая печь, завывание вьюги за окном, угадывавшиеся в молочной пелене склоны гор, красные опоры подъемников, торчавшие среди разлапистых сосен, двое пожилых мужчин в грубых свитерах толстой шерсти, лица бронзовые, обветренные, в руках спокойная надежность, в глазах - улыбка и доброта.

– Замечательное вино, господин Брунн, - сказал Ганс.
– Спасибо, что вы посоветовали уважаемому сеньору налить в мой бокал именно этого розового вина... Дядя Отто сказал, что мы можем пообедать за его счет, не только выпить...

– Втроем?
– поинтересовался Штирлиц.

Лицо Ганса вновь стало растерянным, совсем юношеским:

– Этого он не уточнил... Он просто сказал, чтобы мы выпили и перекусили за его счет, он возместит...

– Значит, будем обедать втроем, - заключил Штирлиц.
– Не можем же мы пить втроем, а закусывать только вы и я?!

– Конечно, в этом есть определенная неловкость, но...

Штирлиц,

сразу же поняв состояние Ганса, подвинул ему телефон:

– Звоните... Если ваш дядюшка ответит, что намерен расплатиться за двоих, тогда я пообедаю с Манолетте, а вы закажите себе еду за собственный счет.

– Не считайте меня полным остолопом, ладно?
– Ганс снова озлился.
– Я приехал из американской зоны оккупации и научился вести себя цивилизованно... В конечном счете можно предъявить дяде Отто счет за питье на троих, а обед, который мы вкусим все вместе, будет означен как угощение на две персоны.

Манолетте рассмеялся:

– У тебя пойдет дело, Ганс! Хорошо, что ты обтерся среди американцев, эти люди знают, как надо делать бузинес.

– Чем занимались в з о н е?
– спросил Штирлиц.

– Чем только не занимался, - Ганс, наконец, открыто улыбнулся, и лицо его сделалось симпатичным и добрым.
– Я и грузчиком был, и в газете работал, в христианской, на нее американцы сразу выдали разрешение, и экскурсоводом у тех солдат, что приезжали на воскресенья из Зальцбурга в Вену, и директором фирмы проката штатского костюма и обуви... Я, кстати, на этом и собрал деньги для поездки в Аргентину...

– Это как же?
– поинтересовался Штирлиц.
– Где вы доставали гражданские костюмы? Сколько? Для кого?

Ганс рассмеялся еще веселее; Штирлиц налил ему стакан вина: <Выпейте, пока Манолетте жарит мясо, можно пропустить по второму>.

– Видите ли, американцам запрещено ходить по девицам легкого поведения в форме, - ответил Ганс.
– А они же изголодались в своих гарнизонах... Ну, когда я нанялся экскурсоводом, я это быстренько понял и решил сделать свой бизнес... Я заметил, сеньор Манолетте называет д е л о <бузинесом>, - это он так шутит?

– Нет, - ответил Штирлиц, - многие испанцы именно так произносят это американское слово...

– <Бузинес>, - рассмеялся Ганс и выцедил второй стакан, заметно охмелев.
– Я набрал костюмов, ботинок, пальто и рубашек у всех знакомых... Каждому платил процент с выручки: дал три костюма и три пальто - получи пять процентов, дал десять - вот твои семь. Я хорошо на этом заработал, только потом американская комендатура просекла, меня должны были дернуть, но я вовремя слинял в деревню.

Между прочим, парень подал неплохую идею, подумал Штирлиц. На заработанные деньги я могу купить лыжи и ботинки, будем сдавать их в нашем бюро проката, а мне платят процент; без денег я больше ничего не смогу поделать; надо слетать к Кемпу в Кордову, пора отправиться в Байрес, время думать, как наладить связь с Роумэном...

– Слушайте-ка, Ганс, я тут поднакопил денег, думаю купить инвентарь... Дам на прокат в ваш центр, будете платить мне семьдесят процентов, идет?

– Двадцать, - спокойно ответил Ганс, но лицо его снова словно бы замерзло.
– Дядина фирма престижна, к нему приходят сорок человек в день, я посмотрел расходные книги... Вы окупите затраты за полгода, потом пойдет чистая прибыль, за престиж платят, господин Брунн.

– Послушай, мальчик... Кстати, сколько тебе лет?

– Двадцать два...