Чтение онлайн

– Да. Некий Пепе. Судя по всему, одна из его фамилий - Гуарази, на контакт с лиссабонским б р а т с т в о м прилетал из Нью-Йорка, акцент бруклинский.

– Так говорит агентура?

– Так говорю я.

Даллес улыбнулся; его жесткое лицо собралось морщинками, подобрело (<У него самые счастливые внуки, - подумал Роумэн, - какая радость иметь такого мягкого, но в то же время мужественного деда, человек из легенды; и с Вольфом он говорил не как с генералом Гиммлера, а как с немецким солдатом, это не есть нарушение правил, это по-мужски, Штирлиц неправ,

потому что ему-то как раз доносила агентура>).

– Вы думаете, меня это радует?
– лицо Даллеса было по-прежнему мягким, морщинистым, усталым.
– Меня это, наоборот, печалит. Я вам прочитаю Ян Ваньли, великого китайского поэта, вслушайтесь в его строки. Пол: <Пороги, слепя белоснежною пеной, как гром, оглушают разгневанным ревом. Потоки воды - изумрудные стены, а волны подобны горам бирюзовым. Подъем по дорогам - над бездной победа, путь вниз по реке - за победу награда. Багорщикам трудно, им отдых неведом, и сердце подъемам и спускам не радо... Нелегок, опасен подъем по порогам! Оставь самомнение, пускаясь в дорогу...>

Читая поэта, Даллес вдруг пожалел, что открылся: китайская литература - его слабость, это известно только самым близким в его кругу: <Никто больше не имел права знать; ни перед кем нельзя открываться; в разведке порой запрещено верить даже брату - увы, закон профессии. Я становлюсь сентиментальным, первый признак прогрессирующего склероза; я засветил себя, и, если дело пойдет не так, как надо, я многим рискую: Роумэн получил в руку шальной козырь>.

– Я не очень-то страдаю самомнением, - ответил Роумэн.
– Скорее наоборот.

– Просто, получив данные агентуры, - заметил Даллес, - то есть множество разных мнений, вам было бы легче прийти к более или менее определенному выводу, Пол. А так вы до всего дошли сами. Если вы ощущаете внутри себя гениальность - одно дело, но если вы такой же нормальный человек, как и я, тогда дело плохо. Нормальный человек не может не страдать комплексами. Однако же комплексы свидетельствуют о чрезвычайно увлекающейся натуре, а увлеченность мстит отсутствием должного самоконтроля. А это путь к провалу, Пол. Не сердитесь, я говорю это человеку, к которому отношусь с симпатией.

– Спасибо, Аллен, - мягко улыбнулся Роумэн.
– Учту на будущее.

<У него очень хорошие глаза, - подумал Даллес, - чистые, как у ребенка; Макайр прав, - будь проклята наша профессия, без которой любое общество не сможет существовать. Появись хоть какая-то альтернатива, можно было бы отказаться от того, что необходимо сделать. Да, Макайр может отвести его от беды, а должен, наоборот, подтолкнуть его к ней: лучшей кандидатуры на роль тайного коллаборанта ГПУ у нас, увы, нет и вряд ли будет. Линия, протянутая между ним и нацистом Штирлицем, свидетельствует о зловещем заговоре; такого еще не было в нашей практике. Это необходимо обществу, как ни жесток мой план. Боже праведный, за что служение идее требует от человека таких ужасных жертв?!>

– Ваше здоровье. Пол, - сказал Даллес, прикоснувшись губами к виски.
– Сыр, действительно, очень хорош, не думал, что здесь может быть такой соленый,

жесткий, деревенский сыр...

Роумэн кивнул.

– Как в Каталонии...

– Я там не был.

– Когда свалят Франко, вы должны туда съездить, Аллен.

– Непременно, - ответил Даллес (<Упаси бог, если Франко свалят, это будет трагедия; Испания всегда тяготела к красным; потеря Средиземноморья невосполнима>).
– И вы будете моим гидом... Ну, ладно, вернемся к стрижке овец... Что за сеть? Направленность? Численность? Финансовые возможности? Мера авторитетности членов?

Роумэн рассказывал обстоятельно, с трудом удерживаясь от того, чтобы не открыть все. <Я дал честное слово Штирлицу, - сказал он себе, - да, я полностью доверяю Даллесу, кому верить, как не ему? Но я дал слово, и я не вправе его нарушить>.

Он прочертил линии с в я з и между Германией, особенно Гамбургом и Мюнхеном (<Слава богу, - отметил Даллес, - он не назвал Пуллах'>), Асконой, Ватиканом, Испанией, Лиссабоном, Аргентиной, Парагваем, Чили (<На ближневосточные контакты он еще не вышел, очень хорошо>); умолчал о <банкире> Нибеле в Кордове (слово есть слово), ничего не сказал о том, что в процессе операции был убит гестаповец Фриц Продль из Освенцима: за этим - Спарк, нельзя распоряжаться всуе жизнью друзей, только собой, это пожалуйста.

_______________

' П у л л а х - штаб-квартира Гелена.

– Любопытно, - сказал Даллес, выслушав его рассказ.
– Честно говоря, я не думал, что дело приобрело такой размах... И вы это раскрутили один?

– Я тоже не думал, что дело приобрело такой размах, когда начинал его, - Роумэн ушел от прямого ответа, так же, как и Даллес, прикоснулся губами к стакану с виски, отломил ломтик сухого сыра, но не стал есть, напряженно слушал, что скажет собеседник.

– Ну, и что же вам ответил Макайр? Помимо того, понятно, что поздравил с феноменальной удачей?

– Он сказал, что дело надо обсмотреть со всех сторон, потому что нам придется вмешаться во внутренние дела других стран. А для меня Испания сейчас не страна, а поганый застенок. И чем активнее мы туда вмешаемся, тем будет лучше и для испанцев, и для нас, американцев. Я очень хочу, чтобы мы были первыми, кто принесет им освобождение...

– А кто может им принести освобождение кроме нас?

– Те же русские.

– У вас есть реальные основания так полагать?

– Их встретят с восторгом... Они там оставили о себе добрую память...

– В Аргентину, конечно, лезть трудно, Пол... Почти невозможно... Наши позиции там весьма шатки... Слушайте, а почему вы считаете, что мы вообще должны лезть? Если вы взяли в кулак такое звено, тогда вся их работа станет подконтрольной. Это же нам в тысячу раз выгоднее, чем разом их всех прихлопнуть...

Роумэн словно бы споткнулся, ответил с болью:

– Именно об этом Макайр прислал мне в Мадрид телеграмму месяцев семь назад.

– Вы так давно вышли на сеть?

– Нет, тогда еще не вышел... Просто он уже тогда считал возможным обращать наци в нашу агентуру...