Экскалибур
Шрифт:
— А что говорит Агрикола? — спросил я.
— Похваляется, что срет часто и смачно. Прости, госпожа.
— То-то эти двое порадовались встрече, — иронически отметила Кайнвин.
— Особой пользы в ней, на первый взгляд, не было, — признал Эмрис. — Я-то надеялся убедить Тевдрика, чтобы приструнил сына, но увы, — он пожал плечами, — теперь нам всем остается только молиться.
— И копья вострить, — убито проговорил я.
— И это тоже, — согласился епископ. Он снова чихнул и осенил себя крестом, отводя зло: всяк знает, чих — он не к добру.
— А позволит ли Мэуриг копейщикам Повиса пройти через
— Кунеглас объявил Мэуригу, что пройдет в любом случае — разрешат там ему или нет.
Я застонал. Вот только этого нам еще не хватало — чтобы одно бриттское королевство сражалось с другим. На протяжении бессчетных лет эти распри ослабляли Британию, а саксы между тем занимали долину за долиной и город за городом, хотя в последнее время промеж себя дрались саксы, а мы, воспользовавшись их разобщенностью, выигрывали битвы; но Кердик с Эллой наконец-то усвоили урок, что Артур вколотил в головы бриттов: единство — залог победы. И вот теперь саксы объединились, а бритты — разобщены.
— Думаю, Мэуриг даст Кунегласу пройти, — промолвил Эмрис. — Мэуриг ни с кем не хочет воевать. Он хочет только мира.
— Все мы хотим мира, — возразил я. — Но если Думнония падет, следующим под ударом саксонских клинков окажется Гвент.
— Мэуриг уверяет, что нет, — отозвался епископ. — Он предлагает убежище всем христианам Думнонии, что хотели бы избежать войны.
Скверные новости! Теперь любому трусу, у которого духу не хватает сойтись лицом к лицу с Эллой и Кердиком, достаточно всего-то навсего объявить себя христианином — и он сможет укрыться во владениях Мэурига.
— Неужто он вправду верит, что Бог защитит его? — спросил я у Эмриса.
— Надо думать, так, господин, ибо зачем же тогда Бог? Но у Бога, безусловно, могут быть свои представления на этот счет. Читать Его помыслы куда как непросто. — Епископ уже согрелся настолько, чтобы рискнуть стряхнуть с плеч медвежий плащ. Под ним обнаружилась куртка из овчины. Эмрис запустил руку под куртку, я подумал, вошь укусила, но нет: он извлек пергаментный свиток, перевязанный лентой и запечатанный воском. — Артур прислал мне из Деметии, — сказал он, вручая пергамент мне, — и велел, чтобы ты доставил послание принцессе Гвиневере.
— Непременно, — кивнул я, забирая свиток. Должен признаться, у меня руки чесались взломать печать и прочесть письмо, но я стойко выдержал искушение. — Ты знаешь, о чем там идет речь? — спросил я епископа.
— Увы, нет, господин, — ответил Эмрис, отводя глаза. Я немедленно заподозрил, что старикан взломал-таки печать и знал содержание свитка, да только не хотел признаваться в мелком грешке. — Наверняка ничего важного, — заверил епископ, — но Артур особо оговорил, что она должна получить письмо до солнцестояния. То есть до Артурова возвращения.
— А зачем он поехал в Деметию? — полюбопытствовала Кайнвин.
— Не иначе, хотел своими глазами убедиться, что Черные щиты и впрямь выступят весной на войну, — отозвался епископ, но как-то уклончиво. Наверняка в послании содержалась истинная причина поездки Артура к Энгусу Макайрему, но Эмрис секрета не выдал — иначе пришлось бы признаваться, что он взломал-таки печать.
На следующий день я поскакал в Инис Видрин. До обители было рукой подать, но дорога заняла все утро: кое-где мне
— Я и то подумываю, а не сделаться ли мне судомойкой, — промолвила она. — В кухне хотя бы тепло, зато от христианских ханжей проходу нет. Эти и яйца не разобьют без того, чтобы не восхвалить своего Бога, будь он неладен. — Гвиневера зябко повела хрупкими плечами и поплотнее закуталась в плащ. — Вот римляне умели поддерживать в доме тепло, а мы, похоже, это искусство утратили.
— Кайнвин шлет тебе подарок, госпожа, — сказал я, сбрасывая шкуры на пол.
— Поблагодари ее от меня, — проговорила Гвиневера и, невзирая на холод, подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату свет дня. Под порывом студеного ветра пламя заметалось из стороны в сторону, к почерневшим балкам взвились искры. На Гвиневере был плащ из плотной бурой шерсти. Лицо ее заметно побледнело, но надменные черты и зеленые глаза ничуть не утратили былой властности и гордости. — Я ждала тебя раньше, — упрекнула она.
— Времена нынче непростые, госпожа, — отозвался я, оправдываясь за долгое отсутствие.
— Я хочу знать, Дерфель, что произошло на Май Дуне, — потребовала Гвиневера.
— Я расскажу, госпожа, но сперва мне велено вручить тебе вот это.
Из поясного кошеля я извлек Артуров свиток и передал его Гвиневере. Она сорвала ленту, ногтем поддела печать, развернула пергамент. Прочла его в резком отсвете, что отбрасывали в окно снега. Лицо ее напряглось, но другой реакции не последовало. Она вроде бы перечла письмо дважды, затем свернула его и небрежно отшвырнула на деревянный сундук.
— Так расскажи мне про Май Дун, — повторила она.
— А много ли тебе уже известно?
— Я знаю только то, что Моргана считает нужным мне сообщить, а от этой стервы ничего, кроме так называемых откровений ее жалкого Бога, не дождешься. — Говорила Гвиневера достаточно громко — на случай, если нас кто подслушивает.
— Сомневаюсь, что Морганин Бог остался разочарован, — заметил я и поведал ей обо всем, что случилось в канун Самайна, ничего не утаивая. Когда я закончил, она не проронила ни слова — просто глядела в окно на заснеженный двор, где с дюжину закаленных паломников преклоняли колена перед священным тернием. Я подбросил в огонь дров из поленницы у стены.
— Стало быть, Нимуэ увезла Гвидра на вершину холма? — переспросила Гвиневера.
— Она прислала за ним воинов из числа Черных щитов. Они-то мальчика и похитили. Прямо скажем, дело нехитрое.
В городе приезжие кишмя кишели, а во дворец чьи только копейщики не захаживали. — Я замялся. — Не думаю, впрочем, что Гвидру и впрямь угрожала опасность.
— Еще как угрожала! — яростно возразила она. Я просто-таки оторопел.
— Убить собирались совсем другого ребенка — сына Мордреда, — запротестовал я. — Его уже и раздели, и приготовили к жертвоприношению, но не Гвидра, нет.